Основные направления (школы) в науке уголовного права

владеть навыками реализации идей существующих школ уголовного права при формировании уголовно-правовых норм.

Изучение существовавших и существующих ныне направлений в науке уголовного нрава имеет многоцелевую задачу. Прежде всего это необходимо для предупреждения научной тавтологии. Во-вторых, уголовно-правовые школы влияют на создание законов, кодексов, будучи фундаментом нормативных положений. В зависимости от преобладания того или иного направления уголовный закон несет его положительные и отрицательные стороны, а последние могут быть преодолены посредством знания альтернативных возможностей, которые заключены в других научных направлениях. В-третьих, правовые школы влияют на правоприменительную практику, поскольку во многих случаях предопределяют реализацию норм уголовного закона. Наконец, в-четвертых, знание школ уголовного права значительно обогащает студента, позволяя ему не только метафизически поглощать преподаваемый материал (нс в этом главная цель обучения), а иметь собственное мнение об изучаемых нормативных образованиях.

Имея в виду, что школа – это система взглядов, определяющих конкретное научное направление, в дальнейшем мы будем исходить из этой общей посылки.

В современной учебной литературе школы уголовного права традиционно сводятся к трем направлениям – классическому, социологическому и антропологическому [1] . Представляется, что такое деление, хоть и учитывает основные признаки, характеризующие всевозможные модификации названных направлений, однако историю уголовно-правовых воззрений отражает неполно. Ее, на наш взгляд, следовало бы начинать с религиозных интерпретаций правовых явлений, которые сменила теория естественного права. Представляется, что система уголовно-правовых направлений должна выглядеть следующим образом: религиозно-правовые воззрения или клерикальная система права, которая получила дополнительный современный импульс в трудах В. С. Соловьева, теория естественного права, классическая теория, социологическое и антропологическое направления.

Уголовное право, как и право вообще, изначально было религиозным. Так, в Египте Десять книг Гермеса, которые заключали в себе уголовно-правовые нормы, назывались жреческими. В Древней Греции считалось, что правосудие находится в руках Гермеса, а наказание является Божьей карой, о чем неустанно напоминал Платон в своих диалогах [2] . Известно, что Ликург, выдающийся спартанский законодатель, создавший практически идеальное государство, приступил к составлению своих законов только после того, как получил одобрение Аполлона Дельфийского. В империи инков (XV в.) законы провозглашались именем Солнца, которое инки почитали в качестве главного божества. Исследователь истории инков Инка Гарсиласо де ля Вега писал: "Для того чтобы те законы выполнялись бы с любовью и уважением, имело также большое значение то, что они считали их божественными, ибо как они в своей никчемной религии считали своих королей сыновьями Солнца, а Солнце – богом, так для них было божественным указанием любое обычное приказание короля, сколько бы он сам не издавал частных законов ради общего блага" [3] .

В Византийской империи церковные каноны, санкционируемые императорами, признавались имеющими силу государственных законов. По мере того как взаимодействие между церковью и государством становилось сильнее, церковные каноны и светские законы оказались соединенными в одном систематическом сборнике и, более того, объединялись едиными титулами. Таким образом были составлены сборники смешанного содержания - Номоканоны. Существовали так называемые покаянные номоканоны, которые назывались пенитенциалами, где регулировалась система искуплений греховных поступков.

Со времен папской революции право было проникнуто идеей исцеления, поэтому канонические сборники назывались уложениями о наказаниях или книгами покаяний, где за различные грехи налагались различные наказания. Книги покаяний опирались на принципы раскаяния и прощения, поэтому в них были предусмотрены хотя и варварские на взгляд современного юриста, но для того времени действенные меры учета искренности подсудимого, кающегося в грехах. Именно в этот период клятва стала важным аргументом в невиновности обвиняемого. Более того, провозглашался библейский постулат любви, который, строго говоря, отрицает закон. В законах Этельреда читаем: "Где у тэна есть выбор из двух, любовь или закон, то есть полюбовное улаживание или суд, и он выбирает любовь, то соглашение имеет такую же силу, как суд" [4] .

Божественность происхождения власти не могла не отразиться на клерикально-непререкаемых императивах закона, который обосновывался Божественным авторитетом. А поскольку суд вершил "Божьей милостью Василеве", принятые им законы считались священными. В Византийской империи в данном контексте был принят принцип Ульниана: princeps legibus solutus est (государь не связан законами). Видный исследователь византийской культуры И. П. Медведев, ссылаясь на византийских авторов, отмечает: "Законы легализовали принцип, согласно которому то, что ему, императору, угодно, имеет силу закона" [5] . Таким образом, византийские императоры продолжили торжество правового символизма, заложенного еще в период неписаных законов.

Русская Правда, как утверждал В. О. Ключевский, была построена на Ветхом Завете [6] , с непременными компиляциями из византийских правовых источников (Номоканон, Прохирон). Создавая законы, российские князья ссылались на Божью мудрость, сопровождая свои нормативные повеления ссылками на святое писание. Так, в период судебной реформы, предпринятой Владимиром Святым в ответ на увеличение числа разбоев, князь вынужден был прислушаться к мнениям клириков: "И умножишася зело разбоев и реша епископы (которые во времена Владимира Святого были византийцы – Н. И.) Володимеру: Се умножишася разбоиници; почто не казниши их? Он же рече им: Боюся греха. Они же реша ему: Ты поставленъ еси от Бога на казнь злым, а добрым на милованье. Достоить ти казнити разбойника, но с испытом" [4] .

Клерикальный символизм в праве еще более укрепился со времени воцарения Ивана Грозного, который дерзал приравнивать себя к Вседержителю. В опричных постановлениях Ивана Грозного царь и Бог объединялись в единое целое: посягательства на царя и его решения становились одновременно посягательством на Бога (практически такие же основания уголовно-правовых репрессий имели законодательные сборники других государств в начальном периоде их развития), а наказание, соответственно, превращалось в Божью кару. В правоприменительных решениях ссылались, как правило, на Бога, приводились библейские тексты. Так, Иван Грозный в первом послании к Курбскому писал: "Бог наш Троица, прежде всех времен бывший и ныне сущий, Отец и Сын и Святой Дух, не имеющий ни начала, ни конца, которым мы живем: и движемся, именем которого цари прославляются и властители пишут правду" [8] .

Такими непререкаемыми аргументами Иван Грозный оправдывал репрессивные правовые установления.

Определив клерикальное направление в развитии уголовного права, царь по-своему стал трактовать уголовно-правовую теорию. Появилась основа для дальнейшего развития символизма в праве. Караться стали не столько деяния (они могли быть даже прощены), сколько умысел, который рекомендовано было считать опаснее конкретного поведенческого акта: "И разве твой злобесный собацкий умысел не похож на злое неистовство Ирода, явившегося убийцей младенцев?" [9] Мнение царя как предстателя Бога (начало такому официальному пониманию было положено византийским Прохироном) стало определять уголовно-правовую теорию в целом, а сам государь находился под эгидой принципа Ульпиана: princeps legibus solutus est (государь не связан законами).

Такое же "символическое" отношение к уголовному праву характерно для других государств в начальном периоде их развития [10] . Например, законы лангобардов (независимый племенной союз, существовавший на территории современной Италии в VI в.) основывались на религиозном обычае, издавались единовременным эдиктом короля, который собственные идеи провозглашал именем Бога.

Правовой символизм, характерный для начала развития государственности, приводил к правовому нигилизму (столь характерному и для России современного периода), поскольку основанием судебных решений были не правовые нормы, а божественное писание или (в большей мере) его интерпретация главой государства. Недаром аргументом равноапостольного князя Владимира против смертной казни была ссылка на Библию: "Греха боюсь". И лишь иное толкование Библии клириками убедило князя впервые ввести па Руси наказание в виде смертной казни.

Правовой нигилизм приводил к тому, что субъекты предпочитали ссылаться не на нормы закона, а на милость Божью. Особенно ярко проявилось это в православной России, где при обращении к чиновнику ссылались на "Бога ради" [11] . В дальнейшем развитии государственности клерикальное направление существенно изменилось, стали появляться иные уголовно-правовые воззрения. Однако и в Средние века (Лютер, Кальвин), и в Новое время оно так или иначе возрождалось, обогащая уголовно-правовую мысль столь необходимой для нее рефлексией.

Рефлексии заключались в том, что Христос пришел в суетный мир вовсе не для того, чтобы нарушить закон, а для того, чтобы исполнить его. В Евангелии от Матфея Господь в Нагорной проповеди провозгласил истинность и незыблемость закона, который он пришел исполнить (Матф., 5:1), но вместе с тем Господь посчитал необходимым внести в закон некоторые новеллы, о чем Господь поведал ученикам: "Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему другую" (Матф., 5:38) и т.д. В Нагорной проповеди Господь дал понять, что, коль скоро закон необходим, покуда нет торжества веры, он должен быть максимально либерален и не в нем главная сила. Главная сила бытийной гармонии заключается в любви и вере. Однако закон все же должен карать человека, преступившего его запреты, а посему с таким человеком следует поступать так, как поступил и он: "Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки" (Матф., 7:12). Таким образом, талион был не чужд евангелийской эпохе развития права. Отчасти поэтому наказание в праве существовавших в тот период теориях (Ансельм) рассматривалось через страдание и божественное прощение в терминах единой структуры справедливости. Человек страдает за ослушание и таким образом платит ту цену, которая примерно соразмерна совершенному греху, т.е. злу, причиненному им божественному порядку. Господь принес в жертву за искупление грехов человеческих своего Сына, чтобы царили порядок и справедливость. Грехи человечества были отпущены. Но отпущение грехов накладывало на человечество особую ответственность – избегать зла и добровольно подчиняться порядку.

Неподчинение, но не просто неподчинение, а добровольное избрание греховного поступка, должно караться. Строго говоря, карался не сам поступок, а его добровольный выбор. Таким образом, наказание становится вполне законным, но законным становится и искупление в случаях покаяния.

Более того, папская революция с эдиктами Григория VII породила схоластическое отношение к праву, в пределах которого Божественное откровение стало интерпретироваться с позиций рационализма, находя благодатную почву в евангельских притчах. Так, запрет на применение силы поначалу базировался на общей библейской посылке "не убий", но Новый Завет содержал и исключения из общего правила, когда силу применять все же было возможно, как, например, для отражения нападения. В Риме было выработано правило, гласящее vim vi repellere licet (силу можно употреблять для отражения силы), которое действовало не как всеобщий масштаб, а применительно к конкретным ситуациям. Европейские юристы в итоге переделали римское, а вернее, библейское правило, в право необходимой обороны, снабдив библейский флер рационалистическим обоснованием естественного права.

Исключительно на библейских традициях основан институт освобождения от уголовной ответственности в результате деятельного раскаяния, поскольку покаяние предполагало прощение грехов Спасителем. Но самым главным достижением клерикальной школы следует считать формулу, провозглашенную Петром Ломбардским в XII в., ставшую впоследствии основным постулатом Декларации прав человека и гражданина, порожденной Великой французской революцией: non enim consisteret peccatum, si interdiction non fuissert (нет греха, если не было запрета).

В современной модели уголовно-правовых теорий клерикальное направление, подвергнутое существенной социальной новеллизации, представлено теорией В. С. Соловьева.

Согласно концепции В. С. Соловьева, в основе нормального общества должен лежать духовный союз или церковь, обусловливающая собой цели общества. Право же призвано пролагать лишь границу, но не цели или содержание деятельности.

Право, согласно концепции В. С. Соловьева, представляет собой низшую отрицательную степень добродетели, поскольку безразлично относится к цели поступка. Если истинная добродетель требует любви исходя из библейского постулата, заимствованного И. Кантом, – поступай так, чтобы поведение твое было помощью для ближнего, то право требует лишь, чтобы никто никого не обижал. Для права героическое самоотвержение и своекорыстный расчет безразличны: оно не требует первого и не защищает второе.

Опираясь на положения Нового Завета, а именно, на послания Апостола Павла к галатам и на первое послание Апостола Павла к Тимофею, где Апостол, п сущности, противник закона, рассуждал о необходимости закона только для беззаконных, В. С. Соловьев вынужден был признать необходимость права для государственных образований, но необходимость лишь временную, ибо "закон упраздняется благодатью" [12] и право отомрет, как только на земле станет господствовать любовь [13] .

Клерикальный символизм ученого естественно отразился и в его рассуждениях на тему уголовного законодательства. Согласно В. С. Соловьеву, оно базируется вовсе не на понятии виновности и наказания. Учитывая временный характер уголовного права, как и права вообще, законодатель преследует исключительно утилитарные цели, которые заключаются в пресечении преступлений. Следовательно, наказание имеет единственную цель – устрашить преступника. В крайнем случае – избавиться от него, применив смертную казнь: "В сущности, с государственной точки зрения смертная казнь преступника есть то же, что расстреляние бешеной собаки, причем никто не предполагал никогда, чтобы бешеная собака была виновна в своем бешенстве" [14] .

Понятие наказания как одиозного талиона следовало из общей метафизической концепции клерикалов-символистов и в особенности из понимания ими свободы воли. В. С. Соловьев примыкал к группе философов, которые считали свободу воли иллюзией. Воля человека детерминирована главным образом божественным промыслом. А коль скоро человек несвободен, наказание не может иметь никаких других свойств, кроме устрашения и мести, что делает его безнравственным (как и само право), но необходимым инструментом для государства, где господствует правовая норма, а не библейская добродетель.

Собственно говоря, именно безнравственность права светского, по убеждению клерикалов, отличала его от права Божественного, поскольку первому присущ материально-принудительный характер, тогда как второму – нравственно-принудительный. Церковь, которая по преимуществу есть царство свободы, не может употреблять физической силы, как это делает государство; она действует только с помощью духовных средств, хотя элементы принуждения также присуще клерикализму, но такие элементы служат лишь внешней гарантией осуществления права Божественного, тогда как высшая гарантия права клерикального толка заключается не в страхе, а в стремлении к справедливости.

Идеализм В. С. Соловьева в области уголовно-правовых установлений нс исключал утилитаризма римлян, поскольку все же признавая необходимость (на данной ступени развития государственности) устрашения в виде уголовного законодательства с его системой репрессий. Ученый провозгласил очень важный для уголовного права тезис, почерпнутый им из работ Ш. Л. Монтескье, о необходимости главным образом предупредить преступление. В этих целях следует большее внимание уделять изучению мотивов делинквента, чтобы прогнозировать его поведение. Неполное знание о движущих силах человеческого поведения приводит, по мнению В. С. Соловьева, к правоприменительным ошибкам [15] .

Клерикальный символизм в его начальной форме ограничивался ссылками на библейские тексты, развив впоследствии систему взглядов, где право оценивалось, во-первых, на основе символики Библии и, во-вторых, с позиций временного явления, когда на варварском этапе развития общества устрашение необходимо. Государство между тем нуждалось в иной теории, с помощью которой можно было доказать не только необходимость правовых норм, но и присущую им справедливость. Так появилась концепция естественного права, которая скорее была системой философских взглядов на общество, в том числе и на правовые установления.

Учение, которое не совсем верно привыкли называть естественным правом, является важнейшим идейным течением со времен античности и до наших дней. В отличие от права по закону (позитивного) греки называли совокупность норм, объединенных идеей "естественного права", "правом, справедливым по природе".

Естественное право в широком смысле предстает как совокупность всех "обязательностей" человеческой практики. Основанием естественного права служили три системы идей. Поскольку оно вытекало из клерикального символизма, то не могло не испытывать на себе идеи предшествующего направления. Таким образом, одним из источников естественного права являлся божественный мировой порядок, именуемый в юриспруденции "космологическое естественное право". Пожалуй, в наиболее концентрированном виде космологическое естественное право выражено у стоиков, которые отождествляли законы этические с законами природы. Стоики полагали, что этические законы, как и законы природы, суть проявления мирового разума, а посему нравственность есть лишь особая форма осуществления всеобщего закона природы. Человеческая личность, как носитель Божественного элемента, разума, имеет ценность независимо от принадлежности к государству и официальной религии. Право есть выражение всеобщего разума. Поэтому положительное право должно ориентироваться на нравственные основания клерикального толка.

Другим его источником считается человеческая сущность со всеми ее природными особенностями. Это направление получило название: "антропологическое естественное право", которое делало акцепт на мотивах человеческих поступков.

Наконец, третьим источником выступал разум, благодаря чему течение получило название "рациональное естественное право", или "разумное право". Испытывая в той или иной мере влияние клерикального символизма, философия естественно-правовой мысли внесла довольно важные новеллы, оказавшие влияние не только на развитие законодательных текстов, но и на практику их применения.

Наибольший авторитет в рамках философии естественного развития государственных надстроечных образований получило течение "рационального, или разумного права", которое в интерпретации Гуго Гроция заимствовало некоторые положения из "антропологического естественного права".

Рациональное естественное право основывалось на идеологическом наследии античности с ее верой в существование вечного и абсолютного всеобщего правового порядка, который можно постигнуть лишь a priori. Такое понимание права можно найти в литературных произведениях древнегреческих поэтов, оправдывавших нарушение писаного закона ради торжества закона неписаного (например, трагедия Софокла "Антигона"). Сократ утверждал, что существуют известные неписаные божественные законы, с которыми должны сообразовываться законы человеческие. Но когда божественное откровение перестали принимать в качестве источника права, вернулись к его обоснованию разумом. Эта теория выдвинула исходные положения, которые легли в основу реформы уголовного законодательства. Но для того чтобы реформы можно было осуществить, доктрина естественного права создала умозрительную конструкцию первоначального общественного договора, из которой и выводились как общие, так и частные рекомендации по конкретным вопросам уголовного права.

Аксиомой естественного права являлась посылка, согласно которой люди в соответствии со своей природой стремятся к свободным отношениям друг с другом. Являясь эгоистичными по натуре созданиями, они считают, что общественная жизнь необходима всем. Однако помимо эгоизма им присущ и разум: они предусматривают для себя такие нормы поведения, которые необходимы для защиты свободного сообщества. Спокойное и свободное сожительство составляет необходимый правопорядок. Отсюда аксиома – договоры должны соблюдаться (эта аксиома составляла также важнейшую идею эпохи Просвещения).

Гуго Гроций, определяя естественное право как "предписание здравого разума, коим то или иное действие, в зависимости от его соответствия или противоречия самой разумной природе, признается либо морально позорным, либо морально необходимым" [16] , полагал, что оно вытекает из актов человеческой воли. Следовательно, если разумная воля предписывает те или иные отношения как необходимые для общественного существования или как неотъемлемые от человеческой природы компоненты, то посягательства на них преступны. Так, право собственности как установленное волей человека является священным, и в силу "естественного права" любое посягательство на него – преступление.

Наказание, согласно доктрине Гуго Гроция, есть воздаяние за нарушенные "волеустановленные обязательности". Оно представляет собой зло, необходимость которого обусловлена причиненным злом. Рассматривая наказание с позиций клерикального символизма, Гуго Гроций между тем полагал, что, являясь возмездием, наказание должно приводить к благим последствиям. В связи с этим наказание преследует три цели: польза преступника, польза потерпевшего, польза общества. Для преступника наказание необходимо, чтобы лишить норок привлекательности (со временем эта позиция получила дальнейшее обоснование в трудах Ансельма фон Фейербаха под названием "теория психологического принуждения"). Потерпевший при назначении наказания преступнику получает гарантии неповторения аналогичных посягательств как со стороны данного лица (частное предупреждение), так и со стороны других потенциальных преступников (общее предупреждение). Для общества же наказание необходимо как возмездие за нарушение волеустановленных норм.

Идеи естественного права дали толчок появлению в уголовном законодательстве таких "поощрительных" норм, как необходимая оборона, крайняя необходимость, деятельное раскаяние, добровольный отказ. Основываясь на позициях талиона как естественно-правового воздаяния правонарушителю, Л. А. Цветаев выводил право необходимой обороны из недопустимости любого правонарушения, пренебрегающего нравственным законом: "Мы имеем право защищаться против нападающих на нас; мы имеем право предупреждать оскорбления, если намерение учинить нам злое обнаружено несомненным образом" [17] .

Выводя свои принципы из разума или из природы человека, которая, однако, также почиталась разумной, а значит нравственной, представители естественного права специально не интересовались ни социологическими, ни историческими вопросами. Они не исследовали специально, каким образом принципы естественного права реализуются в конкретной социальной среде. Основное внимание естественно-правовая школа уделяла рациональной основе нрава, но вместе с тем утверждалось, что граждане должны беспрекословно повиноваться законам, изданным государством, которому принадлежит право толковать естественные законы и издавать в развитие их положительные законы, снабженные принудительной силой.

Идеи естественного права были столь сильны, что явились философским обоснованием Французской революции. Со временем естественно-правовые идеи получают новую интерпретацию, что приводит к появлению иных направлений в развитии уголовного права. Однако в 40–50-е годы прошлого столетия, несмотря на то что с полным основанием можно свидетельствовать о "вечном возвращении позитивизма", идеи естественного права получают новый импульс. Само выражение "естественное право", как дискредитировавшее себя критикой позитивистов, получило в наше время реабилитацию под названием "теория справедливости", главным проповедником которой считается Роулс. Она практически не отличается от естественно-правовых воззрений, поэтому нет смысла ее обсуждать.

Естественно-правовые воззрения противопоставлялись положительному праву в силу того, что последнее, из-за своей естественной консервативности, не может учесть новеллы общественной жизни. П. И. Новгородцев писал по этому поводу, что положительные законы с течением времени устаревают, а общественная жизнь уходит вперед и требует для себя новых законов. В силу этого в жизни постоянно возникают конфликты между старым положительным порядком и новыми прогрессивными стремлениями. Из таких конфликтов и зарождается естественное право как требование реформ [18] .

Естественно-правовые воззрения, согласно которым право есть разумное, нравственное основание ответственности, до сего времени играют важнейшую роль как для составления законодательных сборников, так и для практического правоприменения. Следует согласиться с И. В. Михайловским, который различал две основополагающие функции естественного права. Первая - конститутивная функция, которая наделяет положительное право необходимым базисом. Поскольку естественное право представляет собой совокупность вечных и неизменных рациональноэтических начал, составляющих часть мирового этического порядка, постольку оно, реализуясь в положительном праве, придает последнему устойчивость, постоянство и связывает положительное право с мировым этическим порядком, дает праву высшее освещение.

Вторая функция естественного права – нормативная, которая предполагает наличие критериев для оценки положительного права. Все дело в том, что положительное право может быть весьма далеким от совершенства, что характерно, в частности, для современного уголовного права России. Для познания сути несовершенства и возможности приблизиться к идеалу и существуют критерии естественного права, которые в данном случае выступают как идеальный шаблон, с которым следует соразмерять нормы положительного права [19] .

Вслед за теорией естественного права появилось новое направление – классическая школа уголовного права. Она приобрела столь большую популярность, что многие европейские уголовные кодексы современности, в том числе и российский, испытали на себе ее влияние (как, впрочем, и определенное влияние иных направлений правовой мысли).

Классическая школа уголовного права также развивалась не на пустом месте. Концепции клерикального символизма и естественно-правовые воззрения повлияли на ее развитие. Тем не менее направление уголовно-правовой мысли, характеризующееся позитивистскими воззрениями, обогатило теорию уголовного права доскональной и скрупулезной разработкой основных уголовно-правовых понятий, что ранее было существенно для такого зачаточного развития правовых концепций, как глоссаторство.

Считается, что начало развитию концепции классической школы уголовного права было положено книгой Ч. Беккариа "О преступлениях и наказаниях", которая на современников произвела впечатление столь глубокое, что более ранние работы Ш. Л. Монтескье на ту же тему ("О духе законов") вспоминались лишь в связи с учением Ч. Беккариа. В этой книге, которую Вольтер уподобил лекарству в медицине, ученый развил, модернизировал и углубил существующие уголовно-правовые воззрения, внеся в них дух просветительства.

Из естественного права Ч. Беккариа взял основную концепцию договорного существования людей в обществе. Потому он и начинает свою книгу с определения сути законов: "Законы суть условия, на которых люди, существовавшие до того независимо и изолированно друг от друга, объединились в общество" [20] . Называя законы условиями общежития, Ч. Беккариа настаивал на том, чтобы они были известны и доступны каждому члену общества, дабы можно было судить о последствиях собственных действий.

Задаваясь вопросом о праве наказания, Ч. Беккариа исходил из того, что самые жестокие законы издавались в эпохи наиболее ужасных преступлений. Кровожадные законы диктовал кровожадный дух эпохи. В эпоху Просвещения законы должны главным образом служить средством предупреждения (превенции) преступления, а посему суровые наказания, и в особенности смертная казнь, неприемлемы. Не жестокость наказаний, но их неотвратимость должна стать принципом уголовного права.

Выступая в целом против смертной казни, Ч. Беккариа все же вынужден был признать (как позже Галль и современные юристы), что еще не настали те счастливые времена, "когда истина изгонит заблуждения и станет достоянием человечества", тем самым косвенно оправдывая жестокость наказаний (по сути дела, это библейский тезис о необходимости права до воцарения и всеобщего признания любви).

Развивая тезис Ш. Л. Монтескье о приоритете предупреждения преступных посягательств над возмездием, Ч. Беккариа отмечал, что хорошее законодательство представляет собой не более как искусство доставлять людям возможно большее благосостояние и охранять их от возможных невзгод преступлений. В числе руководящих правил Ч. Беккариа называл распространение знаний и, в частности, о нравственных поступках (И. М. Сеченов в начале XX в. блестяще доказал этот тезис физиологическими этюдами).

В книге Ч. Беккариа вскользь высказана мысль о том, что преступления, подобные краже, есть удел людей из обездоленных классов и чаще всего они совершаются из бедности или безнадежности. Безнадежность существования является, по мысли Ч. Беккариа, следствием собственности как узаконенного обладания материальными ценностями. И это право (право собственности) не так уж и необходимо.

Ч. Беккариа настаивал на том, чтобы законы общества были строго согласованы с законами природы. Если законы достигают такой степени совершенства, тогда они заключают в себе все задатки долгого существования (в дальнейшем эта мысль отразилась в рассуждениях юристов и философов о необходимости согласования государственных нормативных актов с обычаями данной общности).

Представители классической школы считали: преступление и наказание – исключительно юридические сущности. Практическая цель их изучения в том, чтобы получить руководство к правильной реализации, критике и составлению уголовных законов. В свою очередь, уголовные законы представляют собой основной предмет изучения в рамках уголовного права.

"Классики" утверждали: необходимо изучать лишь "грубый, сырой", позитивный законодательный материал. При этом одни сторонники классического направления выступали за необходимость сравнительного правоведения, в том числе изучения иностранных законов с тем, чтобы лучше познать, изучить существующий нормативный материал. Другие настаивали на необходимости изучения какого-либо одного законодательства, но с позиций историзма и догматизма (историко-догматическое направление в рамках классической школы уголовного права, ярким представителем которого был К. Биндинг).

Итак, целью науки уголовного права представители классической школы считали исключительно практическую, которая заключалась в помощи при составлении и реализации уголовных законов. При этом анализ преступности и преступника вовсе не входит в задачи уголовного права. Более того, оно должно категорически воздерживаться от подобных излишеств. Изучать преступление, по мнению "классиков", – дело уголовной социологии, а особенности преступников – уголовной антропологии.

Не внеся после Ч. Беккариа ничего существенно нового, сторонники классической школы стали предлагать положения, которые лишь привели к бесплодным спорам. Так, в конце XVIII столетия в рамках классической школы обозначились два течения:

1) метафизическое;
2) утилитарное.

Метафизическое направление базировалось на философских воззрениях И. Канта, который почерпнул положения уголовно- правового характера из диалогов Платона. И хотя современные авторы относят И. Канта к представителям классической школы, строго говоря, это не совсем верно. Рассуждая о праве, И. Кант скорее был эклектик, нежели принципиальный "классицист", поскольку разработал своего рода юридическую антропологию, на которую исследователи правовых воззрений философа почему-то внимания не обращали [21] .

Метафизики-классицисты основывались на главном в кантовской философии положении категорического императива, который состоит из трех формул.

Первая формула, получившая название "стандартной", или "формулы универсализации", гласит:

"Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщая законом" [22] . Эта формула сопровождается метафизической парафразой: "поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы" [23] .

Вторая формула категорического императива ставит во главу угла уважение к личности человека и именуется "формулой персональности":

"Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству" [24] .

Третья формула акцентирует внимание на моменте добровольности в установлении или признании универсального принципа поведения и носит название "формулы автономии":

"Воля . должна быть не просто подчинена закону, а подчинена ему так, чтобы она рассматривалась так же, как самой себе законодательствующая" [25] . "Все понимали, – разъясняет эту формулу И. Кант, - что человек своим долгом связан с законом, но не догадывались, что он подчинен только своему собственному и тем не менее всеобщему законодательству и что он обязан поступать, лишь сообразуясь со своей собственной волей, устанавливающей, однако, всеобщие законы согласно цели природы" [26] .

Кантовская антропология отвергала всякую попытку государства карать индивида за мысли. Состояние человека, "в котором он всякий раз может находиться", – это "моральный образ мыслей в борьбе" [27] . Никто не вправе вмешиваться в эту борьбу и репрессивными мерами отнимать у человека заслугу победителя. Лишь после того, как поражение стало фактом, как человек преступил порог дозволенного, наказание, под залог которого он сражался, может быть назначено. Всякая предубежденность в отношении людей, еще только подозреваемых в совершенном преступлении, должна быть исключена из действий принуждающей власти. Таким образом, свободная воля индивида, которая выбрала преступление, является основанием уголовной ответственности. Но при этом необходимо учитывать побуждающие силы, толкнувшие его на выбор противоправного варианта.

Уголовное право И. Кант рассматривал как право наказывать, способное восстановить справедливость, нарушенную в результате преступления. При этом наказание, вслед за Платоном, он предпочитал рассматривать как воздаяние равным за равное по принципу талиона (абсолютная теория наказания, отличающаяся от относительной тем, что последняя преследовала утилитарные цели в виде устрашения, исправления, перевоспитания). Поэтому за убийство И. Кант требовал назначения смертной казни.

Представители метафизического течения в рамках классической школы уголовного права полагали необходимым строительство системы вечного естественного уголовного права, основываясь на метафизических принципах или пользуясь историческим изучением уголовно-правовых феноменов.

Утилитаристы полагали, что необходимо отказаться от всяческих метафизических концепций, от попыток найти естественное право, а разрабатывать лишь положительное, ныне существующее уголовное право посредством сравнительно-исторического или догматического его изучения, раскрывая таким образом имманентную праву справедливость. Это течение, основывающееся на позитивизме, приобрело господствующее положение (ярким представителем этого течения в российском уголовном праве был Н. С. Таганцев).

Отвергая этику и необходимость анализа преступления и преступника, настаивая в основном лишь на метафизическом фундаменте изучения уголовно-правовых явлений, представители классической школы вряд ли могли дать истинное руководство законодателю по составлению законов. Вместе с тем именно благодаря "классикам" теория и практика обогатились основными понятиями.

На основании положений классической школы уголовный закон подразделяется на части Общую и Особенную. Эта школа дала доктрине основополагающее понятие, на котором зиждется уголовно- правовая репрессия: "нет преступления, нет наказания без уголовного закона". Согласно классической теории уголовный закон представляет собой выражение воли государственной власти, что воспринято из прежних концепций, рассматривающих его как волю суверена (теория клерикального символизма). Уголовный закон есть необходимое условие бытия преступления и кары за него.

Еще Декларация прав человека и гражданина времен Французской революции установила, что применение права карать должно находиться в полной зависимости от предварительного определения в законе преступных деяний. Провозглашение этого принципа было следствием стремления правоведов оградиться от царившего произвола. Именно французское уголовное законодательство дало возможность другим странам сформулировать его de jure.

Из принципа "нет преступления, нет наказания без уголовного закона" вытекают два важнейших с точки зрения справедливости правила:

1) если ни буква закона, ни сто дух для суда неясны, то закон должен иметь наиболее благоприятное для обвиняемого толкование;
2) суд не может толковать уголовный закон расширительно и применять его по аналогии.

Благодаря классической школе норма Особенной части уголовного закона стала включать в себя диспозицию и санкцию, а норма Общей части уголовного закона – гипотезу. При этом санкции подразделялись на определенные, неопределенные и относительно-определенные.

Классическая школа установила правила действия уголовного закона во времени. Согласно одному из этих правил закон как выражение воли государственной власти становится действующим со времени его официального обнародования. Согласно другому правилу новый закон не имеет обратной силы, за исключением того, который устанавливает более мягкие санкции (издавая новый закон с более мягкой санкцией, государство таким образом признавало прежнюю несправедливой).

Действие уголовного закона прекращается в том же порядке, в каком он вступает в силу – посредством специального акта законодательной власти. Классическая школа допускала и другой вариант отмены уголовного закона – не юридический, а фактический: посредством постепенно устанавливающегося неприменения. Это проявляется в форме юридического обычая, когда действительность постепенно входит в противоречие с законом.

По общему положению уголовный закон действует в границах государства, где он издан. Однако здесь среди сторонников классической теории определились частные воззрения. Одни исследователи придерживались общего принципа действия уголовного закона в пространстве, другие полагали необходимым применять закон родины преступника, третьи – закон той страны, против которой направлено преступление.

Именно классическая школа разработала возможности толкования уголовного закона, которое по субъекту подразделялось на аутентичное, судебное и научное;

по объему – на распространительное и ограничительное;

по приемам – на грамматическое, логическое, догматическое, историческое и сравнительное.

При догматическом толковании правоприменитель исходит из основных юридических положений;

при историческом – из последовательного развития закона в ходе преобразований;

при сравнительном – из сопоставления между собой отдельных законов.

По поводу понятия преступления и его сущностных черт в стане классической школы единства нет. Одни ее представители полагают, что преступление – это деяние, нарушающее охраняемую уголовным законом правовую свободу, т.е. нарушение права. Это может быть нарушением права государства, что превращает его в публичное посягательство, или же прав отдельных лиц (частное преступление). Другие, исходя из верной посылки о том, что праву одного индивида соответствует обязанность другого, так же как и его право сталкивается с обязанностью визави, полагают, что преступление есть нарушение этой обязанности. Третьи исходят из постоянного соответствия права и обязанности и рассматривают преступление как одновременное нарушение того и другого. Четвертые определяют преступление как нарушенность уголовного закона. Если действие запрещено уголовным законом под страхом наказания, то, следовательно, нарушая этот запрет, человек совершает преступление. Если бы деяние не было запрещено уголовноправовой нормой, то не рассматривалось бы как преступное. Впоследствии это течение, в рамках классической школы уголовного права, привело к нормативизму, яркий представитель которого профессор К. Биндинг утверждал, что преступление – нарушение нормы. Однако нормы вне законодательного права. (Он имел в виду моральные заповеди, которые Моисей получил на Синайской горе.) Нормативисты, следовательно, в начальный период развития теории (впоследствии она была искажена) исходили из аморальности проступка, лежащей в основе любого преступления.

Предлагая различные дефиниции преступления, сторонники классической школы гак и не смогли провести четкую грань между преступным и непреступным. Или, как они предлагали именовать соответствующие явления, между уголовно-правовой и иного рода неправдой. Исходя из логических построений, они были вынуждены признать, что любая неправда таит в себе элемент греха, а значит, аморальна.

Где же та доза негодования, когда гражданско-правовая неправда становится уголовной? Предлагалось, в частности, такое отличие преступления от полицейского проступка, как причинение вреда. Если преступление, согласно классическим воззрениям, деяние, вредоносное само по себе, то полицейский проступок создает лишь угрозу вредоносных последствий. В дальнейшем предлагаемое разграничение стало неприемлемым. Во-первых, потому что любая угроза заключает в себе грех-неправду, во-вторых – в уголовных кодексах появились нормы, которые предусматривали наказуемость "поставления в опасность" (например, призывы к различного рода противогосударственным действиям, угрозы).

Преступления подразделялись по тяжести на три разновидности:

1) преступления или тяжкие преступления, за которые назначаются тяжкие наказания;
2) проступки, за которые назначается тюремное заключение на срок до пяти лет;
3) полицейские нарушения, за которые налагаются более легкие наказания.

По объекту, на который направлены преступные деяния, они подразделялись на посягательства против лица (личные) и против имущества (имущественные).

Классическая школа уголовного нрава разработала и подарила юриспруденции понятие состава преступления, под которым понималась совокупность необходимых для бытия преступления слагаемых. К ним классицисты относили субъект преступления, само действие и объект. Субъектом считалось вменяемое физическое лицо, достигшее возраста, при котором возможна справедливая уголовная ответственность. В рамках классической школы стало разрабатываться также понятие уменьшенной вменяемости, но логического завершения эта разработка не получила, поскольку строгая нормативная (можно сказать, юридико-ригористская) позиция "классиков" не могла примириться с возможностью неполного осознания субъектом противоправности своих действий.

Несмотря па незначительные разногласия, психологический критерий состояния вменяемости определялся как необходимость развития сознания, возможность понимания свойств, значения происходящего и способность руководить своими поступками.

К обстоятельствам, исключающим вменяемость, относились:

1) детский возраст;
2) возраст условной невменяемости несовершеннолетия;
3) глубокая старость, которой свойственны периоды маразма;
4) глухонемота, препятствующая восприятию необходимых позитивных воздействий, важных для нормального душевного развития;
5) идиотизм и высшая степень слабоумия;
6) дикость как отсутствие нравственной культуры;
7) состояние сна и сомнамбулизм;
8) состояние болезненной бессознательности;
9) состояние сильного опьянения;
10) состояние высшей степени развития аффектов;
11) различные душевные болезни;
12) другие феномены, которые способны отклонить сознание опасности собственного поведения от необходимого виновного минимума.

Объектом преступления предлагалось считать нормативно закрепленные интересы государства, общества и отдельных лиц. Из недр классической школы вышло такое понятие, как негодный объект. Если субъект посягательства должен обладать годностью к совершению преступления, т.е. иметь все необходимые для признания его субъектом качества, то и объект также должен быть годен. При этом понималась исключительно его юридическая пригодность быть носителем соответствующих интересов. Так, похищение по ошибке собственной вещи вместо чужой означает, что юридически объект не годен. В этом случае совершенное деяние именуется мнимым преступлением, ответственность за которое наступает по принципу субъективного вменения.

Преступное деяние с позиций классической школы включает два элемента: 1) внутренние душевные процессы, которые образуют субъективную сторону деяния; 2) проявление этих процессов в деятельности, что образует объективную сторону преступления.

Субъективная сторона подразделялась на умысел и неосторожность. Если итог деяния и желание именно данного итога совпадали, то оно считалось умышленным, если нет – неосторожным.

Неосторожные преступления должны наказываться потому, что субъект пренебрег обязанностью предвидеть преступный результат своих действий, хотя такое предвидение было для него возможно.

Умысел подразделялся на следующие разновидности:

– заранее обдуманный, возникающий до совершения преступления, предполагающий определенный отрезок времени, в течение которого субъект мог взвесить все блага и недостатки собственного поведения;
– внезапный;
– аффектированный, возникающий под влиянием сильного душевного волнения;
– определенный, при котором субъект желает наступления конкретных последствий;
– неопределенный, допускающий возможность альтернативных последствий;
– предшествующий, возникающий во время событий и даже следующий за ними, что выражается в позднейшем одобрении совершенного.

Выделялся также умысел эвентуальный (косвенный), при котором преступный результат прямо не желается.

Неосторожность подразделяется на преступную беспечность и собственно неосторожность. Преступная беспечность мало чем отличается от эвентуального умысла. Она заключается в том, что субъект предвидит возможность наступления не желаемого вредного последствия и тем не менее совершает преступление.

Собственно неосторожность означает, что субъект фактически не предвидит преступных последствий, хотя при достаточной степени осмотрительности мог бы их предвидеть.

Согласно классической школе наказуемо лишь виновное поведение. Этот важный правовой принцип был взят классиками из правовой теории эпохи Просвещения. Умысел, не сопровождающийся конкретными поведенческими проявлениями, не наказуем. Поэтому классическая школа уголовного права отвергала обнаружение умысла как стадию развития преступного деяния.

В качестве таких стадий называются приготовление и покушение. Приготовительные действия наказуемы лишь в том случае, если они направлены на тяжкие преступления.

Покушение подразделяется на оконченное и неоконченное. Это зависит от полноты совершенных действий, необходимых для наступления результата.

Весьма неопределенно, противоречиво и с наличием большого количества точек зрения изложена в классической доктрине теория соучастия, под которым с различными оттенками понималась совокупность деяний лиц, объединенных общностью преступного результата. В зависимости от различных оснований соучастие подразделяется на следующие категории:

– необходимое;
– факультативное;
– предшествующее;
– сопутствующее;
– предумышленное, неосторожное, случайное;
– по предварительному сговору;
– без предварительного сговора, или скоп.

В рамках соучастия по предварительному сговору различали также заговор, шайку или банду. Заговор касается совершения одного или нескольких конкретных деяний, тогда как в шайке (банде) объединяются лица, для которых преступления являются профессией и которые не планируют совершение строго определенных актов.

Классическая теория уголовного права различает соучастников физических и интеллектуальных, которые, в свою очередь, подразделяются на главных виновников и пособников. Главные физические виновники непосредственно совершают преступление, а главные интеллектуальные виновники выполняют функции организатора и подстрекателя (духовные отцы преступления).

Наказуемость соучастников основывалась на акцессорной теории: все они следовали судьбе главного физического виновника. Таким образом, неудавшееся подстрекательство или пособничество не наказывалось, если статьи Особенной части уголовного закона не предусматривали специальный состав.

Достаточно подробно классическая доктрина уголовного нрава разработала институты необходимой обороны и крайней необходимости.

В вопросах наказания сторонники классической школы в большей мере придерживались концепции абсолютной теории, довольно подробно разработанной И. Кантом и Гегелем. Суть ее заключается в воздаянии злом наказания за зло преступления. Надо сказать, однако, что А. Фейербах как представитель классического направления предлагая утилитарные цели наказания в виде превенции, что относится уже к относительным теориям наказания.

Особо выделялись принципы индивидуализации, делимости и целесообразности кары. Наказание, согласно принципу индивидуализации, применимо лишь в отношении лица, виновного в содеянном. При этом оно должно быть делимым, т.е. может увеличиваться или уменьшаться в соответствии с мерой вины. Принцип целесообразности означал, что наказание ограждает общество от зла преступления, во-первых и, во-вторых, должно быть экономным, т.е. наиболее дешевым для общества.

Внеся огромный вклад в развитие уголовно-правовой мысли и став фундаментом для построения законодательства практически всех европейских стран и России, классическая теория уголовного права, основываясь на метафизической незыблемости правопорядка, правовой нормы, отвергала возможности, которые предоставляло изучение самого преступника. Классиками ставилась цель изучения позитивных норм вне их связи с нравственными основами и самим делинквентом, несмотря на то что именно он, со всеми присущими ему психологическими особенностями, совершал виновный поступок. Именно от него исходила преступная интенция. Именно он претерпевал муки кары, заключенной в наказании. Этой особенностью классического учения воспользовались исследователи, труды которых составили новое научное направление – антропологическую школу.

Считается, что начало этому направлению положил Ч. Ломброзо, хотя задолго до него исследователей живо интересовали особенности биологической конституции делинквента. В конце XVIII в. эта уже, в сущности, нс новая мысль дала И. К. Лафатеру основание построить систему, которая называлась "Наука искусства понимать своеобразную речь природы, написанную на лице человека и во всей его внешности", "узнавать его внутреннее по его внешнему". И. К. Лафатер утверждал, что нравственные наклонности, так же как и физические особенности лица и фигуры, передаются но наследству. Следовательно, передается предрасположенность к определенного рода деятельности. При этом он полагал, что такую предрасположенность можно определить по чертам лица (форме головы).

Система И. К. Лафатера дала импульс доктору Ф. И. Галлю для создания собственной, "френологической" теории, которую и следует, на наш взгляд, отнести к фундаментальному основанию антропологического направления в уголовном праве.

В 1810 г. выходит знаменитая книга Ф. И. Галля "Анатомия и физиология нервной системы вообще и головного мозга в частности". Основная мысль этой и последующих его работ в том, что полушария мозга представляют систему различных органов, склонностей, чувств и способностей, которых он насчитывал 27, а его ученики и верные последователи И. К. Шпурцгейм и Дюмутье – до 37. Эти органы чувств являются хоть и унаследованными, но не статичными. На них влияет окружающая среда, благодаря которой склонности могут изменяться (теория, которая впоследствии была блестяще развита И. М. Сеченовым).

Необходимое упражнение соответствующего органа может деятельность его усилить, неупражнение – затормозить. В качестве такого упражнения Ф. Й. Галль и последователи называли воспитание, которое хотя и не создает ничего нового, ограничиваясь лишь развитием заложенных способностей (теория современных психофизиологов), но может благотворно повлиять на их развитие. Великая задача воспитателя, провозглашал доктор Ф. И. Галль, состоит в том, чтобы привести в гармонию все способности человека и поддержать такую гармонию.

В числе прочих вопросов Ф. И. Галль касался и вопроса преступности, не отделяя его от общего тезиса о врожденных склонностях. Он считал: действия человека не имеют характера неодолимости. Возможность проявления той или иной способности, заложенной генетически, зависит лишь от того, насколько у него развита такая способность и еще от условий, в которых он живет. Ф. Й. Галль вовсе не стремился ограничиться лишь биологическим изучением преступника, что приписывали ему недобросовестные исследователи антропологического направления в уголовном праве. Он связывал биологические проявления с воздействием микро- или макрогруппы, в которых воспитывался индивид. Поэтому он утверждал, что мотивы деятельности человека зависят нс только от его внутренних сил, но и от внешних влияний. Некоторые качества, которые Ф. Й. Галль называл высшими (благородство, сострадание), присущи только лишь человеку, другие же, которые он называл низшими (агрессия, злобность), являются общими у человека и животного. По внутренней напряженности соответствующих качеств он делил людей на шесть классов, где лишь небольшая часть определяется благородными влечениями.

Исходя из своей "френологической" теории, Ф. Й. Галль полагал, что соразмерить меру наказания и степень внутренней виновности правонарушителя почти невозможно, поскольку весьма затруднительно определить саму степень внутренней виновности деятеля. Отсюда ученый сделал вывод, который стал одним из основных положений антропологического направления: государство должно отказаться от притязаний отправлять правосудие. Перед наказанием необходимо ставить разумные цели: превенция преступлений, исправление преступника и безопасность общества. Средством их достижения он считал переустройство тюрем, где главной задачей должно быть воспитание.

Воспитание, по мнению Ф. Й. Галля, должно заниматься не только пропагандой нравственных ценностей. Поскольку многие преступники не имеют даже зачатков нравственных чувств, необходимо чувства эти развивать искусственно, добиваясь ясного понимания вреда, проистекающего из преступлений, не только для общества, но и для самого деятеля.

Карательные свойства наказания создают лишь мотив повиновения, тогда как, по убеждению исследователя, необходимо "просветление духа". Ф. Й. Галль идет здесь гораздо дальше классицистов, примыкая в большей мере к лагерю клерикалов и просветителей, считавших превенцию высшей целью уголовного законодательства.

Исходя из названных положений, исследователь указывал на ошибку законодателя, который соразмеряет наказание исключительно с преступным деянием, а не с особенностями личности деятеля. Необходимо как раз последнее, поскольку преступления не совершаются сами собой, но являются результатом деятельности индивида.

Ф. Й. Галль сформулировал доктрину неудержимых влечений к преступному акту. Он утверждал, что в человеке существует наклонность, которая от равнодушия при виде страдания животных постепенно доходит до желания убивать. Человек может победить эту склонность, но полностью избавиться от нее невозможно [28] .

Вопросу изучения преступников посвятил свои труды Депин ("Естественная психология"), Томсон, работавший тюремным врачом, Ашафенбург ("Преступление и борьба с ним") и другие исследователи, однако наибольшая заслуга в вопросе влияния биологических особенностей на преступность принадлежит все же Ч. Ломброзо, автору "Преступного человека". Именно он окончательно перенес вопрос о биологических особенностях преступного поведения из области умозрительных рассуждений в область положительной науки, наблюдения и опыта, связав его с другими сферами естествознания.

Ч. Ломброзо в результате ряда проведенных опытов пришел к выводу, что преступники находятся в состоянии дикости и подобны Аттиле и Гезериху. Преступники, полагал исследователь, сходны по своему типу с австралийцами и монголами и приближаются, но своим аномалиям, с одной стороны, к душевнобольным, а с другой – к дикарям. Следовательно, преступники – явление атавизма: запоздалые дикари в современном обществе.

Ч. Ломброзо исходил из мысли, ставшей квинтэссенцией антропологического направления: преступление есть столь же естественное, необходимое и неизбежное явление, как зачатие, рождение и смерть. Для значительной части преступников соответствующее антиобщественное поведение неодолимо, следовательно, они от рождения "запрограммированы" на криминал. Отсюда выводилась теория прирожденных преступников. А коль скоро это явление фатальное, следовательно, наказание должно иметь единственную цель – защиту общества.

В результате проведенных исследований Ч. Ломброзо пришел к выводу о необходимости применять меры предупреждения как наиболее действенное средство борьбы с преступностью и преступником. Эти меры были названы его учеником Э. Ферри "заместителями наказания". В числе предупредительных мер Ч. Ломброзо отдавал преимущество воспитанию, или "нравственному вскармливанию" [29] . Вместе с тем, говоря о "нравственном вскармливании", он все же не отказывался от применения смертной казни, что логически вытекало из концепции фатальной преступности и прирожденного преступника. По поводу смертной казни исследователь замечал, что она должна быть предусмотрена в уголовных кодексах как психологическое принуждение, как меч Дамокла, занесенный над головами привычных преступников.

Несомненная заслуга Ч. Ломброзо заключается в том, что он впервые попытался применить закон причинности к явлениям, известным под названием преступные действия человека. Необходимость изучать преступника с тем, чтобы наиболее эффективно применять профилактические меры и соизмерять наказание с особенностями личности делинквента – основная мысль антропологического учения. И вместе с тем это важный этап в развитии уголовного права.

В дальнейшем антропологи столь увлеклись своей теорией, что в итоге предложили заменить уголовное право на криминологию или уголовную социологию и этиологию. И тем не менее, выдвинув на первый план изучение личности преступника со всеми свойственными ей психологическими нюансами, антропологи удачно дополнили метафизику "классиков", хотя и внесших огромный вклад в развитие уголовно-правовой мысли, но не двинувшихся дальше глоссаторства.

Из противоречий, существовавших между классическим и антропологическим направлениями, родилось новое оригинальное учение, которое вошло в историю под названием социологической школы уголовного права. Если задаться целью строгого расчленения названных концепций, то следует сказать, что ригористы-классики вовсе отвергали всякое социологическое и биологическое начало в изучении уголовного права и уголовно-правовых явлений; ригористы-антропологи отвергали метафизический правовой позитивизм, свойственный классикам, социологизм, свойственный социологам; в свою очередь, социологи-ригористы отвергали научные доминанты и классиков, и антропологов. Однако в истории развития уголовно-правовых учений исследователей такого рода было меньшинство. Почти все они лишь акцентировали то или иное направление, ничуть не отвергая иные возможности. Социологи, делая акцент на социальных детерминантах преступности, не отвергали влияние других особенностей, представляя своего рода компромиссное учение между классической и антропологической школами.

Представители социологической концепции подразделяли уголовное право на три разновидности:

1) уголовное право в тесном смысле слова, или уголовная догматика, изучающая положительное уголовное право (дань классицизму);
2) криминология или этиология (дань антропологии);
3) уголовная политика, основывающаяся на криминологии.

Ф. Лист, кроме того, выделял еще пенологию, в рамках которой предполагал изучать причинность в области наказания. Указывая на то, что уголовная догматика необходима главным образом для подготовки юристов, социологи сосредоточились на изучении условий общественной жизни как основы возникновения уголовно-правовых норм.

Согласно социологической теории понятия преступления и его состава, разработанные в недрах классической школы, являются моделями, благодаря которым юрист определяет вредное для общества деяние. Однако моделирование такого рода основано на обобщении известного числа фактов действительности, получающих соответствующую законодательную оценку.

Норма уголовного права, по мнению социологов, есть абстрактное обобщение явлений общественной жизни. Находя свое бытие в рамках уголовного кодекса, нормы права отрываются от реальности, превращаясь как бы в изолированное явление. Однако социальное содержание они приобретают только при условии их социологического обобщения. Так, норма об убийстве лишена социального смысла, покуда суд не установит в действиях лица, совершившего деяние, данный состав преступления и не приговорит его к соответствующему наказанию. Таким образом, в любом случае правоприменения происходит юридический анализ как нормы, так и факта, т.е. социального явления. Изучению подлежит не норма в ее метафизическом бытии, а ее реальное содержание.

В качестве основной задачи исследований представители этой школы выдвигали необходимость раскрытия сути социальных явлений, а также содержания уголовно-правовых норм в их социальном бытии.

"Не ограничиваясь описанием, социологическое исследование проблем уголовного права должно объяснять те социальные закономерности, которым подчинены и эти явления, и соответствующие им понятия, нормы, институты уголовного права" [30] .

Изучение в первую очередь социальных реалий необходимо потому, что преступление – естественный продукт общества, необходимое дополнение социальных связей. Преступление вечно, как смерть или болезнь, если считать вечным общество, – утверждали социологи.

В соответствии с тремя разновидностями уголовного права сторонники социологического направления выдвинули тройственную причину преступлений:

1) индивидуальные факторы (дань антропологам);
2) физические факторы (географическая среда со всеми ее аномалиями);
3) социальные факторы. При этом решающими они, естественно, считали последние, хотя, надо отдать им должное, вовсе не игнорировали и биологические особенности индивида.

Прогрессивным в учении социологов следует признать и специальное выделение физических факторов преступности, под которыми, в частности, понимались климатическое влияние, почвенные условия и т.п. Развивая это направление, А. Л. Чижевский, автор "Космического пульса жизни", убедительно доказал, используя теорию больших чисел, что различного рода климатические аномалии влияют на рост или, наоборот, снижение преступных проявлений.

Социологическая школа уголовного права уделяла особое внимание профилактике преступлений. В качестве наиважнейших средств превенции называлось устройство работных домов, дабы люди не коснели в праздности и мысли их были направлены на благие цели, а также благотворительность.

В рамках социологической школы была разработана теория опасного состояния. Она лишь отдаленно напоминала теорию прирожденного преступника антропологов, поскольку предлагала средства для купирования преступного или предпреступного поведения. Смысл этой теории заключался в том, чтобы избавить общество от опасности противоправного поведения лица посредством его нейтрализации, а также исправления этого лица в пред- преступный период, когда он еще не перешел грань и не стал преступником. В качестве признаков опасного состояния социологи называли душевное заболевание или психические аномалии рецидивистов, опасных в силу предшествующей некупированной преступной интенции, лиц, ведущих социально неодобряемый образ жизни (бродяга, нищие, сутенеры и т.п.).

К сожалению, теория опасного состояния социологов была подвергнута юристами советского периода нелицеприятной и несправедливой критике как буржуазная, хотя de facto юристы широко использовали ее положения в повседневном регулировании различного рода социальных связей, создавая перечень лиц, которым в силу их антисоциального поведения что-либо воспрещалось (например, приобретать газовое оружие) или вменялось в обязанность. В настоящее время теория опасного состояния является, пожалуй, наиболее важным фактором профилактики преступлений, хотя она и не получила серьезного теоретического обоснования.

Наказание рассматривалось социологами в плане прогрессивного талиона. Адепты социологической теории считали, что наказание должно быть достаточно репрессивным, т.е. способным подавлять стремление к преступной деятельности. В этом контексте выдвигался принцип психологического принуждения А. Фейербаха, согласно которому наказание должно представляться как неизбежное зло потери важных социальных ценностей.

Будучи репрессивным, наказание вместе с тем должно быть возможно более гуманным. Неприемлемы жестокие наказания, а также наказания, унижающие честь и достоинство. Социологи считали, что в справедливом наказании присутствует "этически допустимый объем зла".

Карательные меры должны быть индивидуальны и возможно более делимы. Это означает, что кара, причиняя зло преступнику, не может причинять зла его близким, а также должна быть соразмерна его вине, индивидуальным особенностям. В данной связи именно социологи предложили так называемый двухколейный путь развития репрессивных мер. Наряду с наказанием следует предусматривать меры безопасности, благодаря которым правонарушитель нейтрализуется в специальных лечебных учреждениях, где ему оказывается необходимое терапевтическое воздействие (современный УК РФ избрал именно это двухколейное направление развития репрессивных мер, значительно расширив главу о медицинских мерах принудительного характера). Теория двухколейности получила блестящее продолжение в разработанной М. Анселем концепции новой социальной защиты, предусматривающей максимальную либерализацию репрессивных мер.

Школы уголовного права получили разнообразные интерпретации, на основе которых возникли относительно новые течения, тем или иным образом влияющие на создание уголовных кодексов различных стран. Так, клерикальная школа господствует с определенными модификациями в мусульманских странах, школа естественного права под названием теории справедливости получает все большее развитие на Западе. Однако наибольшим модификациям подверглись классическое и социологическое направления.

Нет особой нужды подробно анализировать новые течения в уголовном праве, тем более что они базируются на фундаментальных направлениях, которым мы посвятили параграф, однако упомянуть о них стоит.

Наибольший импульс по числу сторонников и пропагандистов получило компромиссное направление под названием "теория социальной защиты". Первоначально ее представлял итальянский юрист Грамматика. Он полагал, что для торжества справедливости необходимо такие классические понятия, как преступление, наказание, вина, уголовная ответственность, заменять понятиями опасного состояния личности и мер безопасности, поскольку конечной целью права социальной защиты является не наказание индивида, а приспособление его к социальному порядку. В этой концепции проявляются две основные идеи ученого: субъективизация и антисоциальность. При этом первая реализуется через признаки второй. При оценке деяния и деятеля прежде всего должна приниматься во внимание личность субъекта, что важней нарушенных социальных интересов.

Развивая свою концепцию в гуманно-филантропическом стиле, Грамматика считал, что государство не имеет права наказывать преступников, а должно устранять их антисоциальность путем применения лечебных и превентивных мер, чтобы таким образом ресоциализировать их.

Взгляды ученого подверглись резкой критике, в результате которой, под эгидой М. Анселя, была провозглашена новая теория, которая и получила название "новая социальная защита". Она делает акцент на том, что преступление – это прежде всего человеческий поступок, акт поведения, который подлежит всестороннему психофизиологическому и социальному анализу. При этом новая концепция вовсе не отказывается от классических понятий преступления и наказания. Теория в этом вопросе стоит на классических позициях: "Определение законом преступления и наказания является слишком большим благом, чтобы какая- либо система, желающая охранить себя, согласилась бы отказаться от этого" [31] . Однако признавая классические уголовно-правовые понятия и принцип законности, М. Ансель считает необходимым отказаться от неоклассической мистики, которая за преступлением не видит преступника. Человеческое правосудие именно потому, что исходит из человеческих решений, допускающих ошибки, не в состоянии определить необходимую дозу наказания, которая могла бы абсолютно воздать за содеянное, восстановить нарушенное право. Целью правосудия должно быть исправление преступника, а впоследствии, если возможно, его реабилитация. Целью правосудия, кроме того, должна быть охрана общества. Именно поэтому, возмущаясь совершенным поступком, необходимо взвешенно подходить к самому правонарушителю, учитывая его индивидуальность и социальные детерминанты конкретного поведения. В этих целях наряду с необходимым наказанием в уголовных кодексах должны быть предусмотрены меры безопасности в виде специальных медицинских учреждений с различным режимом и терапевтическим вмешательством в зависимости от категории преступника (привычный, случайный, по страсти). Двухколейность (меры социальной защиты наряду с наказанием), согласно этой теории, составляет смысл современного развития позитивной системы уголовного права.

Из социологического направления черпает свою теорию Ф. К. Савиньи. Эта теория получила название исторической школы права. Согласно воззрениям Ф. К. Савиньи, право – это не порождение случайной и произвольной воли суверена, а продукт спонтанного и анонимного развития в недрах нации.

Разнообразие правовых систем и подходов к построению законодательства связано с национальными различиями, особенностями народного духа. Поэтому всякие заимствования на правовом поле должны быть исключены (зависимость права и, в частности уголовного, от национальных особенностей географического положения государства подчеркивали Ш. Л. Монтескье, Вольтер, В. О. Ключевский).

Из положений естественного права в большей мере исходит теория социального интереса, представителем которой является Р. Паунд. Согласно этой оригинальной теории право есть институт для удовлетворения социальных потребностей. В целях удовлетворения общественных потребностей необходимо упорядочить человеческое поведение, что возможно посредством политически совершенно организованного общества. Право в таком обществе дает возможность выбирать общетерпимый компромисс жизненных интересов.

Теория социального инстинкта Г. Спенсера, так же как и ломброзианство, рассматривает преступность как явление вечное. При этом гены преступности передаются по наследству. Следовательно, делают вывод представители этой теории, одним из которых был сын Ч. Дарвина, необходимо блокировать преступные проявления главным образом медицинскими средствами, вплоть до принудительной стерилизации.

Фрейдизм исходил из доминанты бессознательного, которое в основном и руководит человеческим поведением. Воля преступника, согласно этой теории, не контролирует его поведение, следовательно, он совершает поступки, покоряясь неодолимому бессознательному импульсу. Справедливо обратив внимание на бессознательные детерминанты поведения человека, фрейдисты предпочли на этом остановиться, игнорировав, по сути дела, другие, в частности, социальные импульсы, также оказывающие влияние на поведенческие реакции.

Финальная теория X. Вельцеля, наиболее распространенная в Германии, исходила из посылки, согласно которой ответственность лица определяется не последствиями его действий, а его намерениями (мотивами, целями). Согласно этой теории лицо может нести ответственность даже за соответствующий образ мыслей.

Все представленные теории в уголовном праве являются, в сущности, компромиссными, с той лишь особенностью, что во главу угла ставился тот или иной признак, наиболее существенный, по мнению исследователей, для успешной борьбы с преступностью. Несмотря на присущие соответствующим направлениям в уголовном нраве узконаправленные акценты, они тем не менее внесли огромную лепту в развитие уголовно-правовой мысли и содержат интересный и важный материал, необходимый для формирования и совершенствования уголовного законодательства.

Исследование школ уголовного права с очевидностью демонстрирует, что современное законодательство ничего нового, оригинального не придумало, но развивается, явно или имплицитно, на основе существующих воззрений и рекомендаций. Необходимо только тщательно изучать соответствующие рекомендации, чтобы стремление к идеалу (он вряд ли достижим, но важно стремление как путь к совершенству) не сводилось к схоластическим декларациям.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎