Итальянские «встречи» Гоголя с эмигрантом М. Горьким

«Все мы вышли из гоголевской «Шинели». Эта сентенция, приписываемая Ф. М. Достоевскому, как известно, зафиксировала историко-литературную традицию, согласно которой именно Гоголь считался главой и зачинателем реалистического метода в русской литературе. Вслед за революционно-демократической критикой середины XIX века реалистическая, социально детерминированная литература зачастую и обозначалась как «гоголевское» направление. В противовес направлению «пушкинскому», декларировавшему приоритеты эстетических принципов «чистого искусства». Такое во многом схематичное деление литературы по «идейным» критериям было подхвачено советским литературоведением в ХХ веке. И это воспринимается как вполне естественный ход дела. Странно только, что совершенно незамеченными остались веские возражения по этому поводу Горького, единодушно признаваемого главой новой социалистической литературы.

Во время своего первого пребывания в Италии (1906-1913гг.) Горький жил на Капри и принимал участие в работе Каприйской школы для русских рабочих-пропагандистов. В его курсе лекций по истории русской литературы была и лекция о Гоголе. Так вот в ней Горький назвал упомянутое высказывание Достоевского несомненным преувеличением. Он был убежден, что мнение о Гоголе как основателе реализма в русской литературе «можно и должно оспаривать» 1 .

Само по себе мысленное обращение Горького к Гоголю в Италии понятно. О ее роли в жизни великого русского писателя Горький, конечно, знал. Во второй половине июля 1838 года Гоголь побывал на острове Капри, куда Горький приедет в октябре 1906-го. Удивительно, но при всей разнице мировоззрений, художественных установок и творческих методов в их восприятии Италии и итальянцев много общего.

Приехав в марте 1837 года на обетованную италийскую землю, Гоголь начинает, по выражению Ю. В. Манна, постигать эту страну «с настойчивостью и устремленностью этнографа и культуролога» 2 . Он открывает для себя и для многих русских и не только русских читателей итальянского народного поэта Джузеппе Белли. Рассказывая об этом, Сен-Бев в 1839 году писал: «Его интересует народный гений, и куда бы ни устремлялся взор, он любит открывать присутствие этого гения и изучать его» 3 . Да, Гоголь изучает народный итальянский дух. И первое, что отмечает он в народном характере, это врожденное чувство прекрасного. «Это первый народ в мире, который одарен до такой степени эстетическим чувством, невольным чувством понимать то, что понимается только пылкою природою, на которую холодный, расчетливый, меркантильный европейский ум не набросил своей узды» 4 , — писал он М. Балабиной в апреле 1838 года. С этой национальной чертой итальянцев для Гоголя неразрывно связаны другие — колоссальная внутренняя свобода, открытость души, веселость нрава и естественность человеческих связей. «В Италии нельзя быть сиротою ни живущему, ни усопшему» 5 , — делится он с П. А. Вяземским в письме 25 июня 1838 года. А П. В. Анненков вспоминал, как однажды, восхитившись природным юмором итальянцев, Гоголь «воскликнул с чувством: „И этих-то людей называют маленьким народом!“ Сметливость и остроумие в народе, — заключает Анненков, — были для него признаками, свидетельствующими даже об историческом его призвании» 6 . В гоголевском восприятии Римского карнавала Ю. В. Манн справедливо заметил искреннее восхищение не только красочностью, всеобщностью действа, легкостью, с которой преодолеваются всевозможные социальные преграды и ограничения, но и некоей оппозиционностью карнавала по отношению к власти. «Ни одного происшествия здесь не случится без того, чтоб не вышла какая-нибудь эпиграмма или острота в народе»; поэтому «в первые же дни карнавала. в народе вышел вдруг экспромт». И далее приводится итальянская фраза, которая в переводе звучит так: «Богу угоден карнавал, но не угоден кардинал» 7 .

А вот строки из воспоминаний Д. Н. Семеновского о встречах с А. М. Горьким: «Куря и по временам глухо кашляя, он начал рассказывать о каприйских рыбаках и неополитанских рабочих. „Сказок об Италии“ я еще не читал, но рассказ Горького звучал для меня сказочно.

Алексей Максимович говорил о врожденной артистичности людей, среди которых жил до приезда на родину, о их любви к искусству, музыке, песне. Раз в году они устраивают праздник песни, музыкальное соревнование. Песня, победившая на конкурсе, распевается на следующий день и продавцами макарон, и горничными, и газетчиками, и уличными мальчишками. Однажды лучшую песню сложил простой извозчик» 8 .

Среди тех, кто бывал у Горького на Капри, многие вспоминали о том, как тянулись к нему дети, как уважали этого странного русского взрослые. Это было во многом ответное чувство на искренний интерес Горького к итальянцам. Но лучше всего его отношение к ним выразили, конечно, «Сказки об Италии». И в них можно найти многое из того, что так восхищало в итальянцах и Гоголя. Их природное эстетическое чувство (в «сказке» о розовых лепестках в красном вине), их братское единение в трудную минуту («сказки» о детях Пармы, о забастовке трамвайщиков или о свадьбе бедняков), их жизнелюбие, оптимизм и веселость («сказки» о веселом Пепе и о танцующей Нунче). И хотя, конечно, никакие это не сказки, и в основе каждой лежат картины действительной жизни, реально увиденные или услышанные писателем в Италии, Горький предстает в ней явным романтиком. Собственно говоря, он сам называет себя так в письме Н. В. Чертовой от 11 января 1928 года, имея в виду сказку о Матери: в ней «я выразил „романтически“, и как умел, мой взгляд на женщину. Не понимайте мой титул „мать“ чисто физиологически, а — аллегорически. » 9 .

А в предисловии, написанном им «от редакции» для предполагавшегося в 1919 году издания «Сказок» З. И. Гржебиным, говорит о некотором «приукрашивании» им итальянцев: «. немножко прикрасить человека — не велик грех, людям слишком часто и настойчиво говорят, что они плохи, почти совершенно забывая, что они — при желании своем — могут быть и лучше. Если всегда говорить людям только горькую правду об их недостатках, — этим покажешь их такими мрачными красавцами, что они станут бояться друг друга, как звери, и совершенно потеряют чувства доверия, уважения и интереса к ближнему, — чувства, не очень пышно развитые у них. Достоинства, выработанные человеком в себе самом очень медленно, с великими страданиями, — эти достоинства необходимо иногда прикрасить, преувеличить, чтобы тем поднять их значение, расцветить красоту ростков добра, которые — будем верить! — со временем разрастутся пышно и ярко» 10 .

Эта романтическая приподнятость в изображении итальянцев тоже роднит сказки Горького с тем, что писал об Италии Гоголь. Например, с его повестью «Рим», которая представляет собой своего рода развернутую метафору гоголевского восхищения Италией. Иногда кажется даже, что Гоголь и Горький встречались с одними и теми же людьми. Безалаберный добрый Пеппе, к которому герой «Рима» решается обратиться с просьбой найти Аннунциату и который, хотя и поседел, но до Джузеппе так и не добрался, на всю жизнь оставшись с уменьшительным именем, может показаться просто-напросто сильно постаревшим веселым подростком Пеппе из сказки Горького. Старый Пеппе у Гоголя «заходил по утрам к аббатам забирать их панталоны и башмаки для почистки к себе на дом, которые потом позабывал в урочное время отнести назад от излишнего желанья услужить кому-нибудь попавшемуся третьему» 11 . Горьковскому Пеппе «какая-то синьора поручила. отнести в подарок подруге корзину яблок своего сада», и он вернулся под вечер за вознаграждением, с готовностью рассказав женщине, как отбивался ее яблоками от соседских мальчишек: «Но право, вы не беспокоились бы так, если б видели, как метко попадал я прекрасными плодами вашего сада в грязные головы этих мошенников. » (Горький, 12, 158-159).

А первая красавица и лучшая танцорка квартала Нунча у Горького — это та же гоголевская Аннунциата. «Никакой гибкой пантере не сравниться с ней в быстроте, силе и гордости движений. Все в ней венец созданья, от плеч до античной дышащей ноги и до последнего пальчика на ее ноге», — пишет Гоголь (Гоголь, III, 185). И, кажется, именно ее узнаешь и в героине Горького: «Грянул, загудел, зажужжал бубен, и вспыхнула эта пламенная пляска, опьяняющая, точно старое, крепкое, темное вино; завертелась Нунча, извиваясь, как змея, — глубоко понимала она этот танец страсти, и велико было наслаждение видеть, как живет, играет ее прекрасное непобедимое тело» (Горький, 12, 141). Собственно говоря, Нунча (или Нунца) и есть уменьшительное от имени Аннунциата. С большой долей вероятности можно утверждать, Горький перечитывал Гоголя на Капри, и чтение это повлияло на его обращение, по существу, к тому же самому архетипу прекрасной женщины, воплощенной витальности, символу национального духа. Он видит Италию как бы теми же, что и Гоголь, глазами.

Есть и еще нечто общее. И у Гоголя, и у Горького образ Италии соотнесен с образом не названной, но ни на минуту не забываемой в дальних краях ни тем, ни другим России. Однако если у Гоголя это соотнесение ориентировано на героическое прошлое, то у Горького оно направлено, естественно, в прекрасное революционное будущее.

В повести «Рим» Италия с ее великим прошлым сравнивается с Францией, о которой герой понимает, «что не почила на ней величаво-степенная идея» (Гоголь, III, 196). Итальянская нация, лишенная ныне «значения политического», видится ему в противоположном свете. Приводя, сходную логику, применяемую П. Я. Чаадаевым периода «Апологии сумасшедшего» о неучастии России в современной истории, Ю. В. Манн доказывает, что Россия «по глубине сокрытого нравственного и религиозного смысла» — аналог Италии для Гоголя 12 . Все это, несомненно, обостряло и актуализировало в глазах русских читателей содержание «Рима». С. Т. Аксаков, познакомившись с повестью, восклицает в письме к сыновьям: «Вот это истина! Вот во что должны были обратиться победители-римляне. Это те же самые огненные стихии, на которых была основана слава победителей света. А близорукие историки, тупорылые ученые ничего не поняли в этой куче сора, грязи и обломков» 13 .

Что касается «Сказок об Италии» Горького, то излишне напоминать о том, что почти в каждой из них присутствует мысль о прекрасном будущем прекрасных и сильных людей. И эта мысль для Горького в пору создания «Сказок» неразрывно связана с революционной действительностью и революционным будущим России. «„Понимаешь, если это привьется. Нас трудно будет одолеть, а?“ . А из улиц, точно из огромных труб, красиво льются веселые крики людей, идущих навстречу новой жизни» (Горький, 12, 16). Эти слова из «сказки» о детях Пармы — лейтмотив всего цикла.

У Гоголя прекрасное настоящее Италии соотносится с ее великим прошлым. У Горького о прошлом речи нет, настоящее Италии (и России) становится залогом прекрасного будущего. Такая разнонаправленность проекции итальянской жизни на жизнь российскую и могла сводить, в глазах Горького, на «нет» все то общее, что можно было увидеть в их восприятии Италии. Потому что разнонаправленность эта была для него знаком непреодолимой границы между Гоголем и той литературой, которую Горький назвал в своих каприйских лекциях «нашей».

Главная задача лекции Горького о Гоголе — доказать, что Гоголь никакого отношения не имел к реализму и, следовательно, никак не мог быть его зачинателем в русской литературе. Что такое реализм, в тогдашнем представлении Горького? Это «объективное изображение действительности, изображение, которое выхватывает из хаоса житейских событий, человеческих взаимоотношений и характеров наиболее общезначимое, наичаще повторяющееся. Писатель-реалист склонен. к сводке общезначимого, всем людям эпохи свойственного, в единое, целостное» 14 .

Излюбленным же материалом романтика-индивидуалиста является только субъективное, нетипичное, незначительное. Такова логика рассуждений Горького. И с этих позиций он анализирует произведения Гоголя. К однозначно субъективным, а значит, в контексте этой логики романтическим Горький относит не только ранние опыты Гоголя, не только его «Вечера на хуторе близ Диканьки», но и «Невский проспект», например, и «Старосветские помещики». При чем к просчетам последней повести Горький относит полное отсутствие в ней изображения жизни деревни и помещичьих крестьян, взволнованных в те годы эпидемией холеры и военными поселениями. Равно как и отсутствие объективного изображения жизни помещичьего класса, в котором в то время преобладали националистические и сепаратистские идеи. Анализируя «Тараса Бульбу», Горький-критик фиксирует явные преувеличения и неточности в изображении деталей боя, доказывая, например, что разрубить саблей всадника пополам невозможно.

Говоря о языке Гоголя (а это «речь романтика, напыщенная и неубедительная», по определению Горького), он приводит хрестоматийные описания украинской ночи и Днепра и снова упрекает Гоголя в неточности (в описании полета птиц, например).

Наконец, Горький переходит к «нашему Гоголю», к автору «Ревизора» и «Мертвых душ», огромного значения которых для своего времени и «для нас как исторического документа и образца литературной техники» он не отрицает. И что же? «И в „Ревизоре“ и в „Мертвых душах“ есть нечто от Гоголя-романтика, плохо, как мы видим, считавшегося с действительностью и недостаточно объективно наблюдавшего жизнь». Упреки в адрес «Ревизора» сродни упрекам по поводу «Старосветских помещиков». «Полное отсутствие молодых чиновников» и чиновников-разночинцев в уездном городе, «ненаблюдательность» Гоголя, не заметившего, что героем эпохи был не Хлестаков, а Рылеев, и так далее. «В „Мертвых душах“ тот же недостаток объективизма, свойственный вообще всем романтикам». Поэтому Гоголь не замечает такой значительной и влиятельной группы дворян, каковы были Аксаковы, Хомяковы, Киреевские и пр., и изображает только «Плюшкиных, Собакевичей, Коробочек и других уродов». Народ же в «Мертвых душах» — это вообще странный народ. И Горький сравнивает у Гоголя хохлов, которые все «умные, добрые, все — поэты», и великороссов, «скудоумных, тяжелых, грубых». Одним словом, тот же «разлад писателя с жизнью». «Выбранные места» и «Авторская исповедь», по логике Горького, потом только подтвердят это.

В заключение Горький делает вывод: «Гоголь был романтик-индивидуалист, он с детства носил в себе болезненное влечение к мистике, он случайно, руководимый Пушкиным, встал однажды на верный путь. и создал лучшие свои произведения, они — наши, ибо они здоровы, правдивы, революционны, а все, что сделано Гоголем, кроме «Ревизора» и «Мертвых душ», возьмите, нищие, себе, это ваше, ибо это — выдуманное, болезненное, гнилое!» 15

Когда обращаешься к доводам, приводимым Горьким в его критике Гоголя, особенно к социологическим выкладкам о помещичьем классе и крестьянстве или о классовом соперничестве разночинцев и дворян в связи с анализом «Старосветских помещиков» или «Ревизора», невольно ловишь себя на мысли, что речь в его лекции вообще шла о чем-то другом. Не о художественном творчестве как таковом, а о чем-то, что было на тот момент для самого Горького гораздо более важным. Отсюда взволнованный тон выступления, отсюда экспрессивная лексика («уроды», «крикливый язык», «гнилая и мутная мудрость»), отсюда обилие оценочных эпитетов применительно к Гоголю («хилый физически, неустойчивый духовно, болезненно капризный, честолюбивый, крайне эгоистичный в отношениях к людям», «слабый человек, задохнувшийся в мистицизме»). В полемическом увлечении Горький не только отлучает Гоголя от реалистической литературы, но и часто практически отказывает ему в таланте, упрекая в неоригинальности, во вторичности, в подражании Жуковскому, Гофману, Стерну, Марлинскому и даже В. А. Соллогубу. Это, в конце концов, приходит в противоречие с тем, что сам Горький говорит в завершение лекции о «Ревизоре» и «Мертвых душах», «которым нет равных в русской литературе». Хотя и «не помирит нас с ним эта его заслуга». Единственное, что хоть как-то оправдывает Гоголя в глазах Горького, и, «до некоторой степени, объясняет нам разрушение души Гоголя (по его мнению — В. Б.), — он, как многие, жертва времени» 16 .

Попытаемся определить жанр выступления Горького. Меньше всего это была академическая лекция бесстрастного литературоведа-исследователя. Не будем забывать, что все в целом триумфальное (не смотря на обструкцию, устраиваемую официальными властями) путешествие А. М. Горького и М. Ф. Андреевой по Европе и Америке 1906-1913 гг. представляло собой, по существу, крупную политическую акцию партии большевиков. И ее целью, во многом, была агитационная работа, разъясняющая миру смысл и значение русской революции (у этой поездки был и гораздо более утилитарный смысл — помешать русскому правительству получить заграничные займы для подавления революции и собрать средства на партийную работу). На тот момент Горький был искренне убежден в высокой правоте дела, и он с большим воодушевлением выполнял свою миссию, пропагандируя идеи единства рабочих людей всего мира, формирования нового человека и новой социалистической литературы. Поэтому любое публичное выступление Горького (а они проходили повсюду с невероятным успехом) представляло собой, по сути, политическую манифестацию. Такими же публичными выступлениями были и лекции об истории русской литературы в Каприйской школе рабочих-пропагандистов, где классовый подход к литературе доминировал. Поэтому выступления эти надо относить к политической публицистике. К жанру заведомо тенденциозному. И с поправкой на это воспринимать высказываемые в них положения и звучавшие в них теоретические дефиниции, касающиеся реализма и романтизма в литературе.

Лекция о Гоголе не была исключением. Отталкиваясь от творчества русского классика, Горький с убеждением утверждал в ней принципы близкой его сердцу новой пролетарской литературы и полемизировал с религиозно-мистическими идеями Д. С. Мережковского, публиковавшего в то время свои работы о Гоголе, и авторов вышедшего тогда сборника «Вехи». Отсюда ее революционный пафос, полемическая острота и романтическая приподнятость тона. Отсюда же и ее противоречия. Горький относит Гоголя к романтизму. Однако это ни на минуту и ни на дюйм не приближает Гоголя к «нашей», по формулировке Горького, литературе. Со всем ее революционным романтизмом, бьющим через край в тех же, например, «Сказках об Италии» самого Горького.

В своем докладе «Советская литература» на первом Всесоюзном съезде советских писателей 17 августа 1934 года Горький уже причислит Гоголя к «линии критического реализма — Фонвизин, Грибоедов, Гоголь и т. д. до Чехова, Бунина». Однако чуть ниже все-таки повторит свою «каприйскую» мысль (хотя и в более сдержанном тоне): «Карикатуры и шаржи Гоголя в книге «Мертвые души» — это не так уж характерно для поместной, феодальной России, — Коробочки, Маниловы, Петухи и Собакевичи с Ноздревыми влияли на политику самодержавия только пассивным фактом их бытия и — как кровопийцы крестьянства — не очень характерны» 17 . Таким образом, и тридцать лет спустя Горький, скорее всего, подписался бы под многими своими суждениями о Гоголе, высказанными на Капри, и снова отказал бы ему в титуле зачинателя реализма в русской литературе.

В заключение надо сказать, что, не смотря на бьющую через край тенденциозность и «партийность» Горького-критика, интуиция художника в оценке Гоголя все-таки его не подвела. В последнее время, хотя разговоры о всякого рода «измах» и становятся в литературоведении все менее и менее популярными, многие обратили внимание на весьма сложные «взаимоотношения» Гоголя с реалистическим методом в литературе. «Своеобразным курьезом» называл «реализм» Гоголя Ю. М. Лотман. В своей последней статье «О „реализме“ Гоголя» (слово «реализм» в заглавии взято в кавычки) он писал: «Реалистическая тенденция молчаливо подразумевала, что в жизни есть одна-единственная истина и что все, что нельзя назвать истиной, следует именовать ложью. У Гоголя же привычка ко лжи была равнозначна художественному творчеству. Он был, пожалуй, единственным из так называемых реалистов, для которых «истина» перестала быть доминирующим критерием» 18 .