Москва, Большой Козихинский пер., 19/6

Григорий Лазаревич Островский родился в 1898 году в Кременчуге в семье портного и домохозяйки. Он был старшим ребенком в семье. После него появились на свет Яков, Елена, умершая в пятилетнем возрасте от скарлатины, и Михаил.

В 1914 году Григорий добровольцем отправился на фронт, через год был ранен и после госпиталя вернулся домой. Вступил в еврейскую социалистическую партию (БУНД), а после Февральской революции вместе с большевистски настроенной фракцией этой партии — в РСДРП. Не имея специальности (его образование ограничивалось тремя классами начальной школы), Григорий до Октябрьской революции был чернорабочим. В 1919 году он стал членом РКП(б), но в 1921 году во время чистки его обвинили в левом уклонизме и исключили из партии. С начала 1918 года Григорий — активный участник Гражданской войны. Вот что вспоминал о нем его младший брат Михаил: «Гриша носил в то время черную бурку, довольно потрепанную, и кольт в деревянной кобуре. Он редко появлялся дома и быстро исчезал. С малолеткой — младшим братом — мало общался. Кременчуг в то время переходил из рук в руки. Когда белые входили в город, они начинали расправу над семьями тех, кто сражался на стороне красных или им сочувствовал. На улицах появлялись виселицы, раздавались залпы расстрелов. Достаточно было доноса. То там, то здесь устраивались еврейские погромы. Семья жила в вечном страхе. Многие соседи знали, что Гриша революционер, но никто не донес». В 1919 году Григорий был членом президиума и секретарем Кременчугского Пролеткульта. Принимал участие в боях против банд атамана Григорьева в составе одного из коммунотрядов. В одном из боев он получил ранения и был контужен. Затем были должности помощника инспектора Политуправления на Западном фронте, сотрудника ЧК Исправительно-трудового отдела Наркомата юстиции (ЧКТО) — он ездил по железным дорогам в специальном вагоне, ставшим его домом, ловил спекулянтов-мешочников. В мае 1920 года его перевели на Донбасс начальником особого отдела Донгубчека Укрсовтрудармии. В 1921 году Островский снова в Кременчуге, где работал заведующим Губполитпросветом, председателем Губревтрибунала, затем членом коллегии и начальником отдела Губчека, а с февраля 1925-го по 1930 год занимал руководящие должности в продовольственных управлениях и трестах Кременчуга и Харькова. В 1931-м он был назначен директором Укрсельстроя.

В ноябре 1932 года Островского пригласили в Москву в Наркомат Совхозов СССР на должность заместителя наркома и начальника Главного управления зерносовхозов. Весной 1933 года Островский развелся (от первого брака у него были дочь и сын) и женился на студентке Московского электротехнического института инженеров транспорта Надежде Михайловне Колпаковой. Супруги некоторое время жили в гостинице «Москва». Потом им предоставили квартиру в доме Правительства — «Доме на набережной». На одной лестничной площадке с ними жила семья заместителя наркома Совхозов РСФСР Михаила Герчикова, с которой они дружили. В конце 1933 года Островский получил четырехкомнатную квартиру в только что отстроенном доме в Большом Козихинском переулке и дачу в Тарасовке. 6 марта 1934 года у них родился сын Михаил. 7 июля 1937 года Григорий Лазаревич Островский был арестован. Вот что пишет об этом его сын — по воспоминаниям матери: «В тот трагический день Островский нарушил традицию. Обычно он сначала завозил жену на работу, а потом ехал в Наркомат. В этот день он, как будто предчувствуя недоброе, отпустил машину в самом начале улицы Кирова (Мясницкой) и предложил пройтись пешком. Утро было солнечное, теплое. Он был весел, разговорчив, много (даже слишком) шутил, строил планы. Когда подошли к подъезду, он смотрел жене вслед, пока она не скрылась за дверью. Она немного постояла за дверью и выглянула. Он шел прочь. Руки за спиной. Поникший, с опущенной головой. В этот день его взяли на работе, прямо в кабинете. Когда она вернулась домой, то не узнала квартиры. Был обыск. Все вверх дном. Все ящики выдвинуты, вещи разбросаны, бумаги и книги на полу. Пепельница полна окурков. По залому мундштуков папирос она поняла — курил он. Вечером уполномоченный НКВД в присутствии понятых опечатал три комнаты: кабинет, спальню и гостиную. Оставлена была одна детская». Островского обвинили в «участии в контрреволюционной троцкистско-зиновьевской террористической организации, подготовившей и осуществившей 1 декабря 1934 года злодейское убийство т. Кирова и подготовлявшей в дальнейшем (1934-1936 гг.) террористические акты против руководителей Партии и Советского Правительства». По утверждению следователя, Островский якобы являлся членом еще одной организации — «контрреволюционной троцкистской террористической вредительской организации, созданной в Наркомате совхозов СССР», более того, был ее руководителем и «проводил подрывную вредительскую работу по развалу совхозов». «Протокол допроса, в котором мой отец «сознался» во всех своих смертных грехах, датирован 31 июля, а суд состоялся спустя почти четыре месяца — 23 ноября. Спрашивается, чего же они ждали столько времени? Ответ напрашивается сам собой. Островский оказался крепким орешком, и специалистам по так называемым методам физического воздействия пришлось основательно потрудиться, чтобы заставить его подписать задним числом несусветную чушь», — пишет его сын Михаил. 25 ноября 1937 года Островского приговорили к высшей мере наказания и расстреляли в тот же день. Ему было 39 лет. Григорий Лазаревич Островский был реабилитирован в 1956 году «за отсутствием состава преступления». Тогда же семья получила ложное свидетельство о смерти, в котором значилось, что он умер 24 октября 1946 года по причине острого воспаления почек.

О том, где содержится ее дочь, Нина Ивановна узнала случайно, от бывшей жены Герчикова (сосед Островских по «Дому на набережной», расстрелянный в октябре 1937 года по обвинению в «участии в к.-р. террористической организации». — ред.) Люси, которая отбывала наказание в том же лагере. Ее осудили как члена семьи изменника родины, несмотря на то, что к моменту ареста она была уже с ним в разводе. Об освобождении Люси хлопотал ее отец профессор Лурье. Когда она уходила, заключенные кричали ей вслед: «Не оглядывайся». Такое поверье — не оглянешься, не вернешься.

В Москве Люся с большими предосторожностями сообщила Нине Ивановне, где ее дочь, строго предупредив о том, чтобы та ни в коем случае никому не открыла источник этой информации. Кроме того, о месте заключения своей дочери Нина Ивановна узнала от посыльного какого-то офицера охраны лагеря, который с сочувствием отнесся к молодой, красивой женщине и не смог отказать ей в ее просьбе. Это стало известно администрации лагеря. Офицер был наказан, понижен в должности и переведен в другое место службы. Не избежала наказания и Надежда. Ее поместили в барак уголовников. Воровки, проститутки, бандитки и прочий женский сброд набросились на нее, раздели догола и передрались при дележе ее вещей. Ей взамен дали грязное вшивое тряпье. Все нары в бараке были заняты. На лучшем месте на нарах сидела хорошо одетая страшная, как Баба-Яга, старуха и смотрела на все происходящее. Она, похоже, была тут главной. Старуха взяла Надю под свое покровительство: «Если кто эту девочку пальцем тронет, тот будет иметь дело со мной». Она велела вернуть ей все отобранные у нее вещи. В лагере Надя познакомилась с дочерью Орахелашвили. Каким-то образом ей передали записку ее отца из тюрьмы: «Я умру, но ты должна знать, что твой отец честный и преданный партии и т. Сталину большевик. Таким я уйду из жизни. Прощай. Папа». Записка была написана кровью на обрывке газеты «Правда».

В том же лагере отбывала наказание сестра балетмейстера Большого театра Асафа Мессерера Рахиль Михайловна Мессерер. В заключении она родила. Брат приехал и забрал ребенка, иначе он неминуемо погиб бы. Рахиль плакала, расставаясь с дочерью. (Речь идет о матери Майи Плисецкой Рахили Михайловне Мессерер-Плисецкой. В заключении она родила не дочь, а младшего сына, Азария – ред.)

В лагере Надежда познакомилась с заключенным братом Давида Ойстраха. Он рыл арыки в казахстанской степи и переписывался с Давидом. От него к Нине Ивановне на Кузнецкий мост приходил человек, который смог кое-что рассказать ей о ее дочери. По отбытии срока заключения Надежда Михайловна получила справку от начальника Управления Карлага НКВД об освобождении с ограничениями, из которых в наибольшей мере ее тяготил запрет на посещение Москвы, где жили ее мать и сын. Эти ограничения были сняты вместе со снятием судимости 20 июня 1955 года, а 2 июня 1956 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР было прекращено дело по обвинению Островской Н.М. за отсутствием состава преступления».