Мастер и Маргарита: За Христа или против?

Отре­кись от Него – и громом Не рас­ко­лется небосвод… Только свет из греш­ного дома Может быть, навсе­гда уйдет. И заме­тишь ты это едва ли: Всё заботы да суета… Мы не раз уже предавали И сты­ди­лись верить в Христа. Но гля­дит Он из даль­ней дали, Весь изъ­язв­лен и весь в крови: Дети, дети Моей печали, Дети, дети Моей любви.

(Надежда Пав­ло­вич. Наши дети)

Сразу скажу: так назы­ва­е­мые «пила­товы главы» «Мастера и Мар­га­риты» кощун­ственны. Это неин­те­ресно даже обсуж­дать. Доста­точно ска­зать, что Иешуа бул­га­ков­ского романа уми­рает с име­нем Пон­тия Пилата на устах [1] , в то время как Иисус Еван­ге­лия – с име­нем Отца. Любой хри­сти­а­нин (а хри­сти­а­нин – при мак­си­мально мяг­ком и широ­ком опре­де­ле­нии этого слова – это чело­век, кото­рый молится Хри­сту) любой кон­фес­сии согла­сится с этой оценкой.

Вопрос в дру­гом: а можно ли эту оценку («кощун­ство») пере­не­сти с «пила­то­вых глав» на весь роман в целом и на самого Булгакова?

Серб­ский иссле­до­ва­тель М. Иова­но­вич наста­и­вает, что «Еван­ге­лие по Воланду» ока­зы­ва­ется одно­вре­менно и «Еван­ге­лием по Бул­га­кову», и пола­гает, что «Бул­га­ков писал свой роман с волан­до­вых пози­ций» [2] .

На мой взгляд, такое отож­деств­ле­ние слиш­ком жестоко и поспешно.

Впро­чем, прежде, чем при­во­дить аргу­менты, при­зна­юсь, почему я стал их искать (в конце кон­цов, разум все­гда при­во­дит лишь в ту точку, в кото­рой ты назна­ча­ешь ему свидание).

Я полю­бил эту книгу, когда она еще не вхо­дила в школь­ную про­грамму. И мог стра­ни­цами цити­ро­вать ее по памяти. Даже спу­стя пят­на­дцать лет после про­чте­ния, впер­вые ока­зав­шись в Иеру­са­лиме, я смот­рел на Город через бул­га­ков­ские стихи (язык не пово­ра­чи­ва­ется назвать про­зой его опи­са­ние грозы над Ерша­ла­и­мом). Иначе было про­сто невоз­можно: я стоял на вер­шине Мас­ле­нич­ной горы; внизу был Город, а с запада, (но не сверху, а вро­вень с гла­зами) надви­га­лась гроза. Ну как тут было не вспом­нить: «Тьма, при­шед­шая со Сре­ди­зем­ного моря, накрыла нена­ви­ди­мый про­ку­ра­то­ром город. Исчезли вися­чие мосты, соеди­ня­ю­щие храм со страш­ной Анто­ни­е­вой баш­ней, опу­сти­лась с неба без­дна и залила кры­ла­тых богов над гип­по­дро­мом, Хас­мо­ней­ский дво­рец с бой­ни­цами, базары, кара­ван-сараи, пере­улки, пруды… Про­пал Ерша­лаим – вели­кий город, как будто не суще­ство­вал на свете. Все пожрала тьма, напу­гав­шая все живое в Ерша­ла­име и его окрестностях…».

В общем, мне хоте­лось бы оправ­дать кон­сер­ва­тизм своей любви. Имею ли я право про­дол­жать с любо­вью отно­ситься к бул­га­ков­ской книге, несмотря на то, что за эти годы я стал орто­док­саль­ным хри­сти­а­ни­ном? Может ли хри­сти­а­нин не воз­му­щаться этой кни­гой? Воз­можно ли такое про­чте­ние бул­га­ков­ского романа, при кото­ром чита­тель не обя­зан вос­хи­щаться Волан­дом и Иешуа, при этом вос­хи­ща­ясь рома­ном в целом? Воланд – оппо­нент автора или резо­нер, кото­рому дове­рено озву­чи­вать автор­скую пози­цию? Воз­можно ли такое про­чте­ние романа, при кото­ром автор был бы отде­лён от Воланда?

Такую воз­мож­ность отри­цают школь­ные учеб­ники по лите­ра­туре. Что ж, пора выхо­дить за порог слиш­ком сред­ней школы.

В защиту черновиков

Прежде, чем при­сту­пать к изло­же­нию аргу­мен­тов, стоит при­знаться в необыч­но­сти по край­ней мере неко­то­рых из них.

В лите­ра­ту­ро­ве­де­нии при­нято опи­раться на ито­го­вую, бело­вую автор­скую руко­пись. Если между бело­ви­ком, тем тек­стом, кото­рый автор пере­дал в изда­тель­ство и чер­но­выми, более ран­ними, наброс­ками есть рас­хож­де­ние, то пред­по­чте­ние отда­ется именно позд­ней­шему вари­анту. Вполне понят­ный и логич­ный принцип.

Но все же есть такие книги, к кото­рым он не может быть вполне при­ме­ним. Этот прин­цип не вполне при­ло­жим к про­из­ве­де­ниям под­цен­зур­ной лите­ра­туры. Если писа­тель рабо­тает в усло­виях жест­кой внеш­ней цен­зуры, то со вре­ме­нем он пере­хо­дит к само­цен­зуре. Он уже по сво­ему горь­кому опыту знает, что – можно, что ‑на грани допу­сти­мого, а что – про­сто невоз­можно. Он знает тре­бо­ва­ния цен­зуры и вкусы кон­крет­ного цен­зора. И тогда он может сам под­прав­лять свой текст нака­нуне отдачи его в чужие руки. Пока писа­тель наедине со своим вдох­но­ве­нием – он про­сто искре­нен. И тогда каж­дый пишет как он дышит… [3] Но вот насту­пает пора, когда надо насту­пать на горло своей песне ради того, чтобы хоть что-то прохрипеть.

Бул­га­ков писал свой послед­ний роман в годы жесто­чай­шей цен­зуры и уже имея огром­ный опыт про­ди­ра­ния через нее. Он хотел видеть свой роман опубликованным.

За несколько дней до смерти в днев­нике его жены Е. С. Бул­га­ко­вой появ­ля­ется запись: «6 марта 1940 г. Когда засы­пал: „Составь спи­сок… спи­сок, что я сде­лал… пусть знают…“. Был очень лас­ков, цело­вал много раз и кре­стил меня и себя – но уже непра­вильно, руки не слу­ша­ются.. Одно время у меня было впе­чат­ле­ние, что он мучится тем, что я не пони­маю его, когда он мучи­тельно кри­чит. И я ска­зала ему наугад (мне каза­лось, что он об этом думает): „Я даю тебе чест­ное слово, что пере­пишу роман, что я подам его, тебя будут печа­тать!“ – А он слу­шал, довольно осмыс­ленно и вни­ма­тельно, и потом ска­зал: „Чтобы знали… чтобы знали“ [4] .

Спи­сок, о кото­ром идет речь в начале этой записи – это спи­сок лите­ра­тур­ных и идей­ных вра­гов Бул­га­кова [5] . И вот, вопреки оби­лию этих вра­гов, Бул­га­ков все же хочет видеть свой роман опуб­ли­ко­ван­ным. И в романе он видит неко­то­рое пре­ду­пре­жде­ние чита­телю: «чтобы знали…».

Ради этого он пере­де­лы­вал роман, не только улуч­шая его, но и страха ради цен­зор­ского. В лите­ра­тур­ной сводке ОГПУ от 28 фев­раля 1929 гово­рится: «…Бул­га­ков напи­сал роман, кото­рый читал в неко­то­ром обще­стве, там ему гово­рили, что в таком виде не про­пу­стят, так как он крайне резок с выпа­дами, тогда он его пере­де­лал и думает опуб­ли­ко­вать, а в пер­во­на­чаль­ной редак­ции пустить в каче­стве руко­писи в обще­ство, и это одно­вре­менно с опуб­ли­ко­ва­нием в уре­зан­ном цен­зу­рой виде» [6] . В днев­нике Е. С. Бул­га­ко­вой (осень 1937 года): «Мучи­тель­ные поиски выхода… откор­рек­ти­ро­вать ли роман и пред­ста­вить. Миша пра­вит роман» [7] .

Были ли шансы на пуб­ли­ка­цию? Ино­гда каза­лось, что – да. В ноябре 1936 года поста­новка шуточ­ной оперы А. Боро­дина «Бога­тыри» Камер­ным теат­ром (с тек­стом Демьяна Бед­ного) была заклейм­лена совет­ской прес­сой «за глум­ле­ние над кре­ще­нием Руси». Е. С. Бул­га­кова отме­чает в днев­нике: «Я была потря­сена!» [8] . Бул­га­ков же настолько вдох­нов­лен этим, что в том же месяце делает набро­сок либ­ретто «О Вла­ди­мире», обра­ща­ясь к теме кре­ще­ния Руси [9] .

Вообще, когда в 1928 году Бул­га­ков начи­нал свой «роман о дья­воле» [10] , в совет­ской лите­ра­туре дья­вол счи­тался вполне при­ем­ле­мым и обыч­ным пер­со­на­жем. Ничего шоки­ру­ю­щего в том, что совет­ский писа­тель вдруг вво­дит в повест­во­ва­ние черта, тогда не было.

В вос­по­ми­на­ниях Л.Е. Бело­зер­ской-Бул­га­ко­вой рас­ска­зы­ва­ется о зна­ком­стве М. Бул­га­кова с пове­стью А.В. Чая­нова «Вене­дик­тов, или досто­па­мят­ные собы­тия жизни моей» (М., 1922). Оформ­ляла книгу Н. Уша­кова, дру­жив­шая с семьей Бул­га­ко­вых, она и пода­рила экзем­пляр книги Миха­илу Афа­на­сье­вичу. Итак, «Н. Уша­кова, иллю­стри­руя книгу, была пора­жена, что герой, от имени кото­рого ведется рас­сказ, носит фами­лию Бул­га­ков. Не менее был пора­жен этим сов­па­де­нием и Михаил Афа­на­сье­вич. Все повест­во­ва­ние свя­зано с пре­бы­ва­нием Сатаны в Москве, с борь­бой Бул­га­кова за душу люби­мой жен­щины, попав­шей в под­чи­не­ние к Дья­волу… С пол­ной уве­рен­но­стью я говорю, что неболь­шая повесть эта послу­жила зарож­де­нием замысла, твор­че­ским толч­ком для напи­са­ния романа „Мастер и Мар­га­рита“» [11] .