Краткое содержание "Коновалов" Горького

Рассказчик Максим повествует нам о своей встрече с неким Коноваловым, и поводом к рассказу стала газетная заметка о том, что в тюремной камере вероятно по причине меланхолии повесился мещанин города Мурома Александр Иванович Коновалов, арестованный за бродяжничество. Максим своей повестью решил несколько яснее осветить причину самоубийства этого «славного малого»…

Максиму было восемнадцать, когда он встретил Коновалова. Тогда Максим жил в небольшом приволжском городе и работал подручным пекаря, солдата из «музыкальной команды» и запойного пьяницы. Когда хозяин пекарни делал ему внушения за испорченную или задержанную выпечку, он ругал хозяина и всегда указывал на свой музыкальный талант: «Я — музыкант! Бывало альт запьет — на альте играю; гобой под арестом — в гобой дую!» Хозяин в ответ грозил рассчитать «музыканта», но угрозы оставались угрозами: летом трудно найти хорошего пекаря на замену.

И так солдат пил, хозяин скрежетал зубами, а Максиму приходилось работать за двоих. Но в один прекрасный день хозяин рассчитал-таки солдата, да с такой рекомендацией, что ему вряд ли нашлась бы какая работа в этом городе. На его место хозяин взял своего бывшего подручного, искусного пекаря, но тоже пьяницу. Правда, в отличие от солдата, он пил запоями: месяца три-четыре работает, как медведь, работает и поет… А потом учнет пить и пьет до тех пор, пока не захворает или не пропьется догола…

Новый пекарь, которого хозяин представил как Сашу Коновалова, был высокий, плечистый мужчина лет тридцати. По виду — типичный босяк, по лицу — настоящий славянин. Светло-русые его волосы были спутаны, русая борода точно веером закрывала грудь. Продолговатое, бледное, изнуренное лицо освещалось большими голубыми ласковыми глазами. Его красивые губы слегка виновато улыбались под русыми усами. Рука его, протянутая для рукопожатия, была длинная, с широкой кистью.

Хозяин, представив нового пекаря, ушел, и Максим с Коноваловым остались одни в пекарне. Пекарня помещалась в подвале: света и воздуха мало, но зато много сырости, грязи и мучной пыли. У стен стояли длинные лари с тестом, громадная печь занимала почти треть пекарни. Сводчатый, закопченный потолок давил своей тяжестью… Коновалов осмотрел пекарню и предложил выйти на улицу: «…От моря я пришел… В Каспии на ватагах работал… и вдруг сразу с широты такой — бух в яму!» На улице Коновалов сидел молча и думал о чем-то, пристально вглядываясь в прохожих, и в его ясных глазах светилась печаль. Максим смотрел на его бледное лицо и думал: «Что это за человек?», но не решался заговорить, потому что Коновалов внушал странное уважение.

Затем они вернулись в пекарню и принялись за работу. Развесив одну гору теста, замесив другую, они сели пить чай, и Коновалов спросил вдруг: «Ты читать умеешь? На-ка вот, почитай» — и подал Максиму смятый лист бумаги — письмо. Это было письмо от Капитолины, бывшей купеческой дочери, а теперь проститутки, с которой Коновалов одно время имел отношения и обещал на ней жениться (и тогда бы она смогла вернуться к честной жизни), но обещания своего не сдержал: запил и оказался вдруг в Астрахани. По просьбе Коновалова Максим написал ответное трогательное послание. Послание Коновалову не понравилось, и Максиму пришлось переписать, подпустив в письмо слезу. Коновалов одобрил письмо, но затем в разговоре признался, что не женится на Капитолине, хотя обязательно пришлет денег для ее «выключки» из публичного дома.

У Коновалова вообще было много женщин, много разных специальностей и мест работы, он мог бы жить хорошо, даже обеспеченно. Но только иногда вдруг находила на него тоска такая, «что в ту пору жить совсем нельзя». Как будто он один человек на всем белом свете. И вот с этой тоски, с этой «планеты» или «болезни» Коновалов и начинал пить. С этой же тоски он оставил и Веру, владелицу цирка, к которой был сильно привязан. Вера часто читала вслух Коновалову разные истории (например, о немом крепостном, по приказу барыни утопившем собаку), а на прощание так укусила его за руку, что остался шрам.

Максим обычно не очень-то верил подобным историям: у каждого босяка есть в прошлом мифическая «купчиха» или «барыня». Но в рассказе Коновалова о Вере было что-то правдивое, необычное (например, чтение книжек), наконец его печальный и мягкий тон при воспоминании о «купчихе» — тон исключительный. Истинный босяк любит показать, что для него на земле нет такой вещи, которую он не посмел бы обругать.

— Ты верь мне… — закончил свой рассказ Коновалов. — Хотя наш брат бродяга сказки рассказывать мастер. Но если у человека в жизни нет ничего хорошего, не повредит, если он сам выдумает для себя сказку… Без любви какой-нибудь — жить человеку невозможно: затем ему и душа дана, чтобы он мог любить…

Через неделю Максим с Коноваловым были уже друзьями. Работал Коновалов артистически. Нужно было видеть как он управляется с тестом, раскатывая его могучими руками. Он мог выпечь три печи и ни у одного из ста двадцати пышных, румяных караваев не было «притиска». Он любил работать, увлекался делом, унывал, когда печь пекла плохо или тесто медленно всходило, и был по-детски весел и доволен, если хлебы выходили правильно круглые, высокие, с хрустящей корочкой. Приятно было смотреть на этого гигантского ребенка, влагавшего всю душу в работу, — как это и следует делать каждому человеку во всякой работе…

Как-то раз Максим попросил Коновалова спеть. Коновалов отказался, сказал, что когда затоскует, тогда и петь начнет; а если просто запоет — затоскует, а тогда и запьет. И уж лучше при нем не петь, не дразнить. Максим согласился, но иногда насвистывал или мурлыкал себе под нос, и тогда Коновалов обрывал его…

Однажды Максим вынул книжку и, примостившись к окну, стал читать. Коновалов попросил его почитать вслух. Максим читал, и иногда через книгу заглядывал в лицо Коновалова и встречался с его глазами — широко открытыми, напряженными, полными глубокого внимания. Максим старался читать как можно внятнее и образнее, но скоро устал и закрыл книгу. Коновалов упросил его читать до конца. Максим читал, Коновалов внимательно и жадно слушал, когда они прерывались на работу, то работали с лихорадочной быстротой и почти молча, чтобы быстрее вернуться к чтению. К утру Максим закончил книжку. Коновалов сидел на мешке муки и смотрел на Максима странными глазами: «Кто же это сочинил? Дали ему награду или что там?» Когда Максим объяснил, что ничего не дали, Коновалов грустно вздохнул:

— Как все это премудро! Написал человек книгу… Написал и… умер. А книга осталась, и ее читают. А сочинитель без награды умер.

Максим разозлился на непонятливость Коновалова и рассказал о роковой роли кабака в жизни русского литератора, чем шокировал наивного Коновалова:

— Да разве такие люди пьют? Что же они… после того, как напишут книги, запивают? Конечно после. Живут, смотрят в жизнь, вбирают в себя чужое горе. Глаза у них, должно быть. особенные… И сердце тоже… Насмотрятся на жизнь и затоскуют… И вольют тоску в книги… Это уже не помогает, потому что сердце тронуто… Остается — водкой ее заливать… За это и следует их отличить, потому что они понимают больше других и указывают на непорядки. Вот я, например, — босяк, пьяница и тронутый человек. Зачем я живу на земле и кому я на ней нужен? Ни угла своего, ни жены, ни детей, и ни до чего этого даже и охоты нет. Живу, тоскую… Зачем? Неизвестно. Внутреннего пути у меня нет… Искорки в душе нет… силы, что ли? Вот я эту искорку и ищу и тоскую по ней, а что она такое есть — неизвестно… Вот если бы какой сочинитель присмотрелся ко мне, — мог бы он объяснить мне мою жизнь, а?

Максим думал, что и сам в состоянии объяснить ему его жизнь. Он с жаром стал доказывать, что Коновалов не виноват в том, что он такое. Он — печальная жертва условий, существо равноправное, исторической несправедливостью сведенное на степень социального нуля. Коновалов, слушая это, молчал, и в его глазах зарождалась хорошая, светлая улыбка:

— Как ты, брат, легко рассказываешь! Откуда только тебе все эти дела известны? Впервые мне такая речь. Все друг друга винят, а ты — всю жизнь. Выходит, по-твоему, что человек не виноват ни в чем, а написано ему на роду быть босяком — потому он и босяк. Как все это жалостливо у тебя! Слабый ты, видно, сердцем-то!… Но вот я — особливая статья… Кто виноват, что я пью? Павелка, брат мой, не пьет — в Перми у него своя пекарня. А я вот работаю лучше его — однако бродяга и пьяница. А ведь мы одной матери дети! Выходит — во мне самом что-то неладно… И не один я — много нас этаких. Особливые мы будем люди… ни в какой порядок не включаемся. Особый нам счет нужен… и законы особые… очень строгие законы — чтобы нас искоренять из жизни! Потому пользы от нас нет, а место мы в ней занимаем и у других на тропе стоим… Сами мы пред собой виноваты…

Максим был ошеломлен таким самоуничижением, невиданным еще у босяка, в массе своей существа от всего оторванного, всему враждебного и над всем готового испробовать силу своего озлобленного скептицизма. Но чем упорнее Максим старался доказать Коновалову, что он есть «жертва среды», тем настойчивее Коновалов убеждал Максима в своей виновности перед самим собой за свою долю. Это было оригинально, но это и бесило Максима. А Коновалов испытывал удовольствие бичуя себя… И жаркий спор их ни к чему не привел, каждый остался при своем мнении.

На следующий день утром Коновалов опять попросил почитать вслух, а затем пообещал отдать Максиму половину жалованья, чтобы тот купил книжек. Максим начал читать «Бунт Стеньки Разина» Костомарова. Сначала книга не понравилась Коновалову («разговоров нет»), но по мере того, как все четче вырисовывалась фигура Степана Разина, Коновалов перерождался. Теперь глаза его горели жадно и сурово из-под нахмуренных бровей; в нем исчезло все мягкое и детское, нечто львиное и огневое появилось в нем. Можно было подумать, что именно Коновалов, а не Фролка — родной брат Разину, так пронзительно переживал он Стенькину тоску и обиду плена. Когда рассказ дошел до сценыпыток Разина, Коновалов плакал, и так как ему было стыдно слез, он как-то рычал, чтобы не рыдать.