Поп-шекспироведение: к постановке проблемы Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Макаров Владимир Сергеевич

Статья посвящена поп-шекспироведению как особому феномену шекспиросферы . Соединение исходного научного текста и его медийных интерпретаций рассмотрено на примере трех «сенсационных» открытий в биографии и творчестве Шекспира, сделанных в последние годы. Эти примеры (Дж. Лик о «плохом Барде», Дж. Пеннебейкер и Р. Бойд о «психологической подписи» Шекспира и Дж. Кэвени о том, кто мог скрываться за инициалами W. H.) помогают осмыслить поп-шекспироведение как методологию, занимающую промежуточное положение между собственно научным анализом и методом аналогий, свойственным антистратфордианским подходам к наследию Шекспира. Все эти статьи объединяет не только медийный успех (в значительной мере заслонивший более глубокие исследования, вышедшие в то же время), но и характерные стратегии работы с текстом и фактами, которые и превращают три этих примера (пусть и в разной степени) в поп-шекспироведение . Игнорировать такой феномен глобальной шекспиросферы , как поп-шекспироведение , представляется неправильным. Для историков культуры он интересен тем, что показывает, как в академическую науку попадают методы «науки пресс-конференций». Для широкой публики умение компенсировать упрощающий анализ поп-шекспироведов более глубоким и детализирующим подходом залог того, что критический анализ помогает отделить рациональное зерно гипотезы в этих материалах от медийной шумихи. Наконец, исследователи шекспиросферы , обращаясь к подобным исследованиям и связанным с ними медийным скандалам, могут оценить, насколько глубок и сложен феномен шекспиросферы .

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Макаров Владимир Сергеевич

“Pop Shakespeare Studies”: Towards a Definition

The article deals with “ pop Shakespeare studies ” as a new phenomenon within the Shakespearean sphere . Combining a scholarly text and its often misinterpreting media reflections, we focus on three recent ‘discoveries’ presented as revealing some new aspects of Shakespeare’s life and works. These three cases (Jonathan Leake on “Bad Bard” the “grain hoarder”, James W. Pennebaker and Ryan L. Boyd on Shakespeare''s “psychological signature” and Geoffrey Caveney on a new identification for the famous W. H. from the title page of Shakespeare’s “Sonnets”) have helped us see pop Shakespeare studies as a methodology lying between historical research and guesswork by analogy typical for the anti-Stratfordian approach. Despite their different backgrounds in academia and journalism, the authors share both the same “fifteen minutes of fame” experience (which has largely obscured more profound studies published at the same time) and certain strategies of dealing with texts and facts which to a varying extent have turned their work into pop Shakespeare studies . Ignoring pop Shakespeare studies as a part of the Shakespearean sphere would be incorrect. Historians of culture may find it interesting to see how “science by press conference” finds a door into academic research here. A wider public can learn to balance the simplistic analysis typical for pop Shakespeareans with a more profound rebuttal. A critical study of both authorial claims and media statements helps find a core hypothesis behind the media fuss. Finally, by looking at such studies and related media scandals scholars of the Shakespearean sphere proper can assess its whole depth and complexity.

Текст научной работы на тему «Поп-шекспироведение: к постановке проблемы»

Поп-шекспироведение: к постановке проблемы*

В. С. Макаров (Московский гуманитарный университет)

Статья посвящена поп-шекспироведению как особому феномену шекспиросферы. Соединение исходного научного текста и его медийных интерпретаций рассмотрено на примере трех «сенсационных» открытий в биографии и творчестве Шекспира, сделанных в последние годы.

Эти примеры (Дж. Лик о «плохом Барде», Дж. Пеннебейкер и Р. Бойд о «психологической подписи» Шекспира и Дж. Кэвени о том, кто мог скрываться за инициалами W. H.) помогают осмыслить поп-шекспироведение как методологию, занимающую промежуточное положение между собственно научным анализом и методом аналогий, свойственным антистратфордианским подходам к наследию Шекспира. Все эти статьи объединяет не только медийный успех (в значительной мере заслонивший более глубокие исследования, вышедшие в то же время), но и характерные стратегии работы с текстом и фактами, которые и превращают три этих примера (пусть и в разной степени) в поп-шекспироведение.

Игнорировать такой феномен глобальной шекспиросферы, как поп-шекспироведение, представляется неправильным. Для историков культуры он интересен тем, что показывает, как в академическую науку попадают методы «науки пресс-конференций». Для широкой публики умение компенсировать упрощающий анализ поп-шекспироведов более глубоким и детализирующим подходом — залог того, что критический анализ помога-

* Подготовлено в рамках проекта «Виртуальная шекспиросфера: трансформации шекспировского мифа в современной культуре», поддержанного грантом РГНФ (№14-03-00552а).

The article was prepared as part of the project "Virtual Shakespearean Sphere: Transformations of Shakespearian Myth in Modern Culture" supported with a grant from the Russian Foundation for the Humanities (No. 14-03-00552а).

ет отделить рациональное зерно гипотезы в этих материалах от медийной шумихи. Наконец, исследователи шекспиросферы, обращаясь к подобным исследованиям и связанным с ними медийным скандалам, могут оценить, насколько глубок и сложен феномен шекспиросферы.

Ключевые слова: Уильям Шекспир, шекспиросфера, поп-шекспироведение, «Сонеты» Шекспира, Стратфорд-на-Эйвоне.

Острие полемики вокруг биографии и трудов Шекспира в последние полтора века было направлено против антистратфордианцев (Edmondson, Wells, 2011; Shakespeare beyond doubt . , 2013) — сторонников альтернативных теорий авторства шекспировских текстов, не признающих в качестве их создателя Уильяма Шекспира из Стратфорда. Аналогия вместо рациональных доводов, догадки вместо изучения архивов, эмоциональный пафос «разоблачения» вместо методичного отделения фактов от гипотез — все эти присущие антистратфордианству методологические приемы и делают его, в сущности, «антишекспиризмом».

Три приведенных ниже примера раскрывают иной феномен современной науки и паранауки — поп-шекспироведение, которое пока не было предметом исследований, если не считать жанра рецензии. Более подробное исследование поп-шекспироведения — это дело будущего, мы же ограничимся пока некоторыми общими замечаниями.

Поп-шекспироведение — намного более сложное и неоднозначное явление, чем антишекспиризм. Неправильным было бы считать, что оно лежит где-то посередине между научным исследованием наследия Шекспира и антишекспиризмом. Также следует отличать его от популярного шекспироведения (Maguire, Smith, 2012), которое доступно рассказывает о последних достижениях мировой гуманитарной науки, оставаясь в рамках исключительно научного — с его требованиями к логическому построению системы аргументов и т. д. Единое определение поп-шекспироведения предложить сложно, поэтому постараемся вычленить некоторые его основные черты.

1. В рамках шекспиросферы (Захаров, Луков Вал., Луков Вл., 2012: Электр. ресурс; Луков Вал., Захаров, Луков Вл., Гайдин, 2012: Электр. ресурс; Лисович, Макаров, 2014) поп-шекспироведение не функционирует как текст единого субъекта. За исходным текстом всегда тянется шлейф медийных интерпретаций, которые, с одной стороны, делают его интересным не только специалистам-шекспироведам, с другой — огрубляют и упрощают основной его тезис.

2. Предметом поп-шекспироведения обычно становится статья или монография, которая намекает на возможность некоторого прорыва или открытия в шекспироведении, новая пьеса в каноне, неизвестный факт шекспировской биографии или даже какой-то артефакт (портрет или посмертная маска). При этом сама исходная работа не отрицает авторства Шекспира (для шекспироведения эта позиция является ключевой в отличие антистратфордианства от поп-шекспироведения), ее автор может достаточно бережно обращаться с фактами. «Прорыв» именно лишь намечен, догадку в утверждение чаще всего превращают журналисты.

3. Авторская гипотеза должна иметь мощный медийный потенциал. Все, что связано с новым знанием о Шекспире, вследствие его уникального положения в европейской и мировой культуре такой статус имеет по умолчанию. В отличие от антишекс-пиризма, поп-шекспироведение не имеет постоянной склонности к «моральному предпринимательству», но может реагировать на моральные скандалы вокруг Шекс-

пира (его семейная жизнь, «ростовщические» практики и т. д.). В этом отношении интересно заметить, что антистратфордианцы, как и другие представители конспиро-логических и паранаучных теорий, могут сочетать позицию силы, дающую им возможность становиться «моральными крестоносцами» (термин Говарда Беккера), с «позицией слабости», которой обусловлены их жалобы на «стратфордскую мафию», захват университетских кафедр оппонентами, насильственную индоктрина-цию студентов и т. д. Антистратфордианцев также привлекает медийный потенциал поп-шекспироведения: в комментариях к любому медиатексту немедленно появляются сторонники, например, авторства графа Оксфорда, осуществляя своеобразный «виртуальный сквоттинг» (захват обсуждения проблемы), даже если сам автор недвусмысленно высказался против антистратфордианских гипотез.

4. Медийная компонента поп-шекспироведения склонна к дихотомии и далеко идущим выводам, часто намного превосходящим гипотезу исходного текста. Отсюда разрыв, возникающий между исходным текстом (который, как правило, опубликован в узкотематическом научном журнале) и его медийными метаморфозами, в которых гипотеза («предположительно, Шекспир мог быть одним из авторов пьесы NN») превращается в тезис («Шекспир написал пьесу NN»). Исчезают оттенки смысла, детали возможного, в которых, собственно, и заключается основной интерес исторического исследования как попытки преодолеть барьер, отделяющий современного ученого от давно прошедших событий.

5. Невозможно тем не менее представить, чтобы гипотеза появилась без исходного текста. Для того чтобы ее выдвинуть, нужны специальные знания и владение именно научной методологией, а также авторитет принадлежности к научному миру. В этом принципиальное отличие поп-шекспироведения от антишекспиризма, где авторы либо открыто гордятся своим «внеположением» по отношению к академическому миру, либо жалуются на происки «стратфордской мафии». Здесь, как нам кажется, скрыт ключ к пониманию положения университета в современном мире. С одной стороны, в глазах публики он — по-прежнему «башня из слоновой кости», где ученые добывают арканное знание, нуждающееся в разъяснении, чтобы оно стало понятным, с другой — отдаленность от общества и создает эффект «незаинтересованного знания», которое интересно читателям. Отсюда популярность сниженной аргументации в комментариях — аргументации, которая ищет даже в научной полемике конфликты интересов и пытается выяснить qui prodest. Также реконструируется и способ мышления людей шекспировской Англии.

6. Остается пока открытым вопрос о связи между научным и медийным текстом. Как информация о подготовке статьи с новой гипотезой попадает в медийные круги? Означает ли это, что научные журналы, внедряя новые издательские практики (например, режим «раннего доступа» к электронной версии статьи), сами нагнетают такой интерес широкой читательской публики? Возможно ли, что инициатива исходит и от авторов, желающих увеличить свою узнаваемость в массмедиа? И до какой степени вообще сохраняется связь между тем, что хотел в статье или интервью сказать автор, и тем, как его гипотеза освещается в СМИ?

Попробуем найти подтверждение выдвинутых нами тезисов в ряде примеров.

«БАРЫГА», «СПЕКУЛЯНТ», «УДАЧЛИВЫЙ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬ»: ЗАЧЕМ СУДИТЬ ШЕКСПИРА?

Мировую медиасферу сотрясли сотни перепечаток статьи из лондонской «Санди таймс». 31 марта 2013 г. научный редактор газеты Джонатан Лик опубликовал пере-

сказ своего интервью с профессором Аберистуитского университета Джейн Арчер (Jayne Archer) под названием «Плохой Бард уклонялся от налогов и наживался во время голода» (Leake, 2013a: Электр. ресурс).

Это не первый скандал, в котором замешан герой так называемого ликгейта (Lambert, 2010: Электр. ресурс). В 2010 г. Лик в одном из своих материалов неверно передал мнение одного из экспертов по глобальному потеплению. В статье о Шекспире тоже достаточно неточностей для еще одного «ликгейта». Чего стоит хотя бы утверждение, что Шекспир был «одним из крупнейших землевладельцев Уорикшира» ("one of the biggest landowners in Warwickshire") (Leake, 2013a: Электр. ресурс).

Вслед за публикацией «Санди таймс» началась волна перепечаток и пересказов, в которых слова «безжалостный делец», «укрывающийся от налогов» и «спекулянт, припрятывающий продовольствие» ("ruthless profiteer", "tax evader", "food hoarder") повторяются подозрительно часто. Как подметила Пэт Моррисон, критика «барыги Шекспира» удачно совпала с находкой могилы Ричарда III (Morrison, 2013: Электр. ресурс). Слава «оклеветанного короля» взлетела до небес, а на репутации «тюдоровского пропагандиста» появилось еще одно большое пятно.

Из перепечаток и оригинальных публикаций ясно несколько общих мест: (1) Шекспир, как следует из «недавно обнаруженных документов», «спекулировал зерном»: покупал его задешево, ждал неурожая или голода и продавал по завышенной цене; (2) за это на него «завели дело», но, видимо, благодаря связям в Лондоне, «беспринципный барыга» не пострадал; (3) зато он сам преследовал своих должников, требуя уплаты долга.

Размер статьи позволяет сосредоточиться лишь на одном из аспектов — обвинении в «спекуляциях зерном» как наиболее антиисторичном, позволяющем «сделать вывод», что «Бард» был «плохой» (Leake, 2013a: Электр. ресурс). «Эйвонский лебедь», оказывается, больно клевался, и голос у него был противный.

Единственный способ скорректировать «морального предпринимателя» — обратиться к истории.

Известно, что документ об «укрывателях зерна», где стоит имя Шекспира, был опубликован еще в конце XIX в. и долгое время экспонировался в шекспировском музее в Стратфорде. Он упоминается в большинстве современных биографий Шекспира и подробно рассмотрен в монографии Роберта Бермана Shakespeare in the Stratford Records (Bearman, 1994).

Урожаи 1596-1597 гг. в Уорикшире были плохими, поэтому по приказу королевского Тайного совета мировым судьям и городскому самоуправлению нужно было составить список семей, у которых есть излишки зерна, купленные не для потребления. Знакомый Шекспира и его будущий сват Ричард Куини (Kathman: Электр. ресурс) 4 февраля 1597/1598 г. написал (или переписал своей рукой) так называемую «Записку о зерне и солоде» (The Noate of Corne and Malte), оригинал которой, вероятно, был отправлен в Лондон. Полный текст документа был издан еще в XIX в. Джеймсом Хал-лиуэллом (Halliwell, 1848: 167-171). Список семей, как видим из «Записки. », разделен по приходам, в каждом приходе отдельно указаны запасы полноправных горожан (townsmen) и хранившееся у них чужое зерно (strangers). А дальше — то, чего, к сожалению, не узнает читатель «Санди таймс».

В списке «укрывателей» более 70 семей (при всем населении Стратфорда в полторы тысячи). Шекспир — «один из крупнейших землевладельцев» — во втором десятке (если точнее, на 14-м месте). «Записка.» лаконично сообщает: «Wm. Shackespere x. quarters»: десять четвертей зерна, или восемьдесят бушелей. Только в его собствен-

ном приходе (Чэпел-стрит, где семья Шекспира жила в уже купленном ими Нью-Плейс), наравне с Шекспиром оказались учитель и директор грамматической школы Стратфорда Александр Эспинолл (11 четвертей) и викарий приходской церкви Ричард Байфилд (6 четвертей записано на самого Байфилда и 4 — на сестру). В семье самого Куини хранилось 13 четвертей непереработанного зерна, не считая солода. Больше 17 четвертей зерна, как у Томаса Диксона (вероятно, потомок владельца трактира «Лебедь» и самого богатого стратфордского перчаточника), нет ни у одной семьи.

Если верить журналисту, что «Записка. » означала судебное преследование, значит, вся стратфордская «элита» должна была оказаться в тюрьме или заплатить штраф. Ясно, что никакого преследования «Записка.» не подразумевала, ее истинная цель — подсчитать, сколько излишков зерна есть в Стратфорде, на случай если в графстве начнется реальный голод. Голодный бунт был вполне возможен. 24 января 1597/1598 г. Абрахам Стерли (5 четвертей своего зерна и 23 — чужого в его амбарах) в письме Ричарду Куини предлагает поддержать Шекспира, желающего купить землю в Шоттери, недалеко от Стратфорда (судя по упоминанию десятины, право на сбор которой имеет владелец, имеются в виду бывшие церковные земли). Стерли пишет, что бедные ремесленники Стратфорда отправляют депутации к богатым землевладельцам: старому сэру Эдварду Гревиллу и его сыну сэру Фалку, сэру Томасу Люси и др. с просьбой повлиять на горожан, укрывающих зерно. Один из ремесленников, некий Джон Греннем, якобы даже надеялся, что скоро в Стратфорд прибудет граф Эссекс и повесит всех укрывателей прямо у двери их собственных домов ("I hope, saith Jho. Grannams, if God send mi Lord of Essex downe shortli, to se them hanged on gibbettes att their owne dores") (там же: 173).

Городское самоуправление, вероятно, разрывалось между желанием обезопасить свои семьи на случай голода и стремлением не допустить бунта. Совет Стратфорда уже не первый год пытался «пробить» для города новую хартию самоуправления (к слову, осенью 1598 г. оказавшийся по этому делу в Лондоне Ричард Куини поиздержался и просил у Шекспира взаймы 30 фунтов). Приходилось быть осторожным. Тайный совет давал местному самоуправлению понять, что городские советы и мировые судьи прежде всего сами ответственны за поддержание порядка. Но как бы то ни было, никаких «летучих отрядов» сборщиков «продразверстки» в шекспировском Стратфорде не было и быть не могло.

А что, если и вправду начался бы голод? Вероятно, члены совета собрались бы в ратуше и решили, кто и сколько зерна пожертвует для предотвращения бунта. Кстати, как отмечают многие исследователи, в списке указан только Уильям Шекспир, но не его отец, у которого либо не было излишков, либо он жил вместе с семьей сына в Нью-Плейс. Жермен Грир в книге «Жена Шекспира» вообще считает, что за все сделки с зерном отвечал не Уильям, а его жена Энн (Greer, 2008: 22).

Еще один исторический фактор, о котором не напишут в статьях о «барыге», — это переориентация Стратфорда с традиционных ремесел на экспорт солода (Sharp, 2007: 42). Кризис традиционных ремесел, которые часто не выдерживали конкуренции с лондонским экспортом, заставлял искать новые пути (например, многие перчаточники в 1590-е годы стали торговать солодом). Одновременно резкий рост населения Лондона требовал все возрастающего импорта солода в столицу. Солод и зерно стали для Стратфорда своеобразной резервной валютой, в которую вкладывались, чтобы избежать разорения (о рынке солода в Стратфорде см. также в блоге Алана МакЛео-да: McLeod, 2013: Электр. ресурс). В такой ситуации понятен и призыв бедных ремес-

ленников «соблюдать законы королевства», и двусмысленное положение Тайного совета: богатые горожане были основными налогоплательщиками, и их не следовало ожесточать, но и голос бедных нельзя было не услышать в отсутствие постоянной армии и полиции.

Если восстановить этот контекст, ясно, что Шекспир не нуждается ни в оправдании, ни в осуждении. То, что он делал, делали, вероятно, все люди его положения в Стратфорде — Диксон, Стерли, Куини и даже учитель и викарий. Конечно, многим это не нравилось — свидетельством тому является множество памфлетов и сатир «против укрывателей зерна». Но в историческом Стратфорде были и профессиональные спекулянты зерном, и провинциальные «элиты», которые скупали зерно как резерв, и те, кто совмещали обе роли.

А что же Джейн Арчер и ее соавторы, литературовед и поэт Ричард Маргграф Терли и биохимик Ховард Томас? В последнем выпуске журнала Shakespeare's Quarterly за 2012 г. вышла их статья «Осенний король: память о земле в "Короле Лире"» (Archer et al., 2012). Вспоминая историю с несостоявшимися голодными бунтами в Стратфорде на рубеже веков, Шекспир, по мнению авторов, вкладывает особый смысл в историю Лира. Гибнущий на полях урожай, плевелы в венке сумасшедшего Лира — все это не просто метафора распадающегося сезонного цикла. Владеть королевством — значит владеть землей, при крахе политической власти рушится и господство над природой.

Ясно, что сенсации не состоялось. Откуда же такое внимание к «барыге» из Страт-форда? Можно процитировать традиционное замечание А. С. Пушкина о записках Дж. Байрона, но, на наш взгляд, есть более глубокие причины. Называя Шекспира «удачливым бизнесменом» или «спекулянтом», мы замкнуты в рамках одной и той же «культуры успеха», которая не терпит многозначности: Шекспир либо «гений», «Бард» и «Эйвонский лебедь», либо «кулак» и «барыга», не имеющий отношения к литературе и театру. Кто-то скажет, что Шекспир предвосхитил Адама Смита с его протестом против ограничения экономической свободы (Worstall, 2013: Электр. ресурс). Другой — что гений не может не быть на стороне страдающего большинства. Третий — что гению все равно, и он живет в своем мире. В любом случае перед нами —

не настоящий, а «успешный» Шекспир, человек или автор, который добился того, чего хотел, как бы мы к этому ни относились.

Анализируя дошедшие до нас документы и тексты, мы видим, насколько сложнее реальная жизнь и как трудно описать ее, хотя бы рассказать историю одного документа на нескольких страницах. «Моральному предпринимательству» и «культуре успеха» не нужен Шекспир. Зачем вдаваться в самоотрицающие тонкости текста, где сочувствие к голодным мешается с желанием сохранить свое благосостояние и однозначный вывод невозможен? В общем-то, и Англия XVII в. нужна «культуре успеха» только для примера. Незачем разбираться в городской политике Стратфорда, чтобы выносить безапелляционные вердикты.

Но если преодолеть пропасть между гением и ничтожеством, между «победителями» и «проигравшими», то ясно, что в этой пропасти и лежит вся сложность и богатство жизни, в которой любое действие — всегда во многом неудача. Прав Александр Ли, завершая свою статью в History Today призывом отказаться от «барда» и «лебедя» и попытаться хоть отчасти открыть исторического Шекспира, чьи пьесы можно понять только сквозь призму его собственного опыта ("It goes to illustrate the extent to which the true import of Shakespeare's plays only becomes clear when viewed through the lens of his own life as it really was"). Такой исторический Шекспир, — «полный. эля», по словам Бертрана Рассела, которые очень вовремя вспоминает Ли, — намного нужнее и интереснее для нас (Lee, 2013: Электр. ресурс).

«ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПОДПИСЬ» ШЕКСПИРА

Не хочется начинать с известной всем цитаты, но невозможно не вспомнить пассаж А. Н. Веселовского о литературе как res nullius, куда набегают в поисках трофеев все кому не лень. Такие «набеги» хорошо освещены в массмедиа, так что поп-шекспироведение часто занимает внимание читателя гораздо сильнее, чем глубокие и интересные исследования. Кроме откровенного антишекспировского бреда приходится обсуждать и неглубокие работы, информация о которых волной расходится в Интернете, каждый раз как будто с нуля, словно никто об этом не писал раньше.

Шекспиросфера — прекрасный пример такой аберрации внимания. Шекспировский канон в целом почти не изменился, о самом Шекспире мы, увы, вряд ли узнаем что-то принципиально новое, а огромный интерес к его личности, текстам и театру требует постоянно чего-то нового, каких-то сенсационных открытий, портретов, новых текстов. Вот так и возникают рядом с глубокими исследованиями, например Брайана Викерса и Гэри Тэйлора о совместном авторстве некоторых пьес, широкие и необоснованные обобщения, рядом со спорами ученых об атрибуции портретов — чуть ли не ежегодно новые изображения Шекспира, аргументированные в терминах «Великой Игры».

В начале апреля сенсацией поп-шекспироведения стала статья двух психологов из Техасского университета — профессора Джеймса Пеннебейкера и аспиранта Райа-на Бойда, опубликованная в журнале Psychological Science (Boyd, Pennebaker, 2015: Электр. ресурс). Анализируя нечто, названное авторами «психологической подписью»