1 973 количество просмотров--> Леонид Бляхер: Объясняя мир, мы изменим его

- Отвечу так. Чем люди сильнее животных? Тем, что они могут объединяться и действовать как единый слаженный организм. Такие вещи социологи называют «воображаемое сообщество». Есть реальное сообщество, или группа людей, которые видят друг друга глаза в глаза. А есть сообщество, скажем, хабаровчан, или жителей Хабаровского края, или граждан России. Его участники, чаще всего, в глаза друг друга не видели, но тем не менее ощущают определенную общность. Вот это и есть «воображаемое сообщество». Оно конструируется. И одним из важнейших инструментов создания «воображаемого сообщества» являются СМИ.

Сейчас мы переживаем очень каверзный период, который социологи назвали «атомизацией общества». То есть общество рассыпается на атомы, на индивиды. Каждый человек эмансипируется, отделяется от общества, демонстрирует свою необыкновенность. Необыкновенных людей выше крыши. А с обыкновенными возникает напряженка. В ситуации жуткой нехватки обыкновенных людей общество начинает распадаться.

Как бы мы плохо не относились к советской власти, она создала достаточно плотную социальную ткань, на которой мы паразитируем уже третье десятилетие. Сейчас мы живем в эпоху, когда эта социальная ткань рассыпается, расползается, разъеденная, как щелоком, необыкновенными людьми. Еще лет пять назад (десять – тем более) казалось, что нет более важной задачи, чем поднимать острые темы. Сегодня задача обратная – общество надо собирать, то есть объяснять людям, что у них общего, на основании чего они могут взяться за руки. Нет, о плохом в нашей жизни, безусловно, надо писать, соблюдая баланс. Но я говорю не о балансе, а об объединяющем начале.

- И что может быть объединяющим?

- Объединяет разное. Совершенно однозначно, что хабаровчан объединяют такие вещи, к примеру, как хабаровский утес, как амурская рыбалка. В свое время мощным объединяющим фактором был приезд Халилова и фестиваль «Амурские волны». События бывают самые неожиданные. Скажем, для австралийцев нациеобразующим событием была гибель австралийских войск во время высадки в Стамбуле в Первую мировую войну.

- То есть даже некое поражение может объединять?

- Запросто. Я написал роман об Албазинском сражении. Это было поражение, но это тот момент, когда создалась некая региональная аура, которая отличалась и от сибирской, и от западно-российской. Образовалась некая точка отсчета Дальнего Востока. Когда я спрашиваю студентов, что такое Албазин, называют маленькое село. И все! На этом знания об одном из ключевых эпизодов истории региона заканчиваются. Не знают Плюснина - знают «Заимку Плюснина» и речку Плюснинку. О том, что он строил многое, чем мы сейчас гордимся, знаний нет.

Это тоже эпизоды, которые могут создавать историческую укорененность человека, которые в СМИ фигурируют очень опосредованно и редко.

- Чем это чревато?

- Когда нет общности, нет укорененности, появляется глубинное раздражение от того, что человек оказался голым на голой земле. Это первая беда. Вторая беда: классический момент - люди уезжают из Хабаровска, потому что у нас плохо с экологией… Ребята, как бы не так! Съездите в Челябинск и не говорите ерунды, что у нас плохо с экологией. Уезжают, потому что у нас, дескать, мало культуры. Извините, я только что из Красноярска – у нас круче. Уезжают потому, что не сформировано воображаемое сообщество. Все остальное – вторично.

- А все говорят: надо развивать культуру в Хабаровске.

- К сожалению, культуру не конструируют – ее выращивают. Почему рассыпаются заведения культуры? Долгие годы считалось, что культура ценна сама по себе. Ничего подобного! Она была такой в первые советские годы. Этот реликтовый фон сохранялся, но сегодня он кончился. Соответственно, возникает необходимость в новом пиаре культуры. Он создается за счет существования особого жанра, полностью отсутствующего в Хабаровске. Этот жанр – критика в СМИ. Критик – не тот, кто ругает, а кто регулярно ходит на культурные мероприятия и пишет о них объективные рецензии. Один человек говорил, как ему хочется перед концертом повесить объявление: «Дорогие зрители! Вы не обязаны аплодировать». Есть у нас такая «традиция»: кто бы ни приехал, как бы ни схалтурил, мы аплодируем. А это неправильно. При отсутствии критики и при наличии восторга какой смысл музыканту не халтурить? Ему все равно будут аплодировать.

- Хабаровск – город чиновничий, и любая критика здесь воспринимается достаточно тяжело. Получается, что СМИ, как моль, разъедают «социальную ткань» общества?

- Нет-нет. Приведу пример сохранения «ткани», как я это понимаю. На Сахалине при одной крупной структуре был кондитерский цех для рабочих. Когда в 90-е годы начались пертурбации, руководство цеха, украв все, что можно, сбежало. Осталась только бухгалтер. Приходят к ней, как она говорит, ее девочки (работницы цеха) с вопросом: нам-то что делать? Она решила как-то «крутиться». Договорилась с кем-то о муке, о сахаре, расплачивалась булочками. В общем, выстояли. Я ее спросил: цех прибыльный? Она говорит: а мне это неважно, мне важно девочкам вовремя заплатить. Вот это и есть сохранение социальной ткани. Вот о чем речь.

- То есть вы говорите о людях, которые ведут себя активно в кризисных ситуациях?

- Нет, я говорю о людях, которые ведут себя социально в кризисных ситуациях. Человек, который вышел на улицу с протестным транспарантом, он тоже ведет себя социально активно. Но это не созидательно. Люди, которые делают хорошо, делают это потому, что не могут поступить иначе. У нас масса хороших людей. У нас уйма интересных людей. Но когда человек, живя в Хабаровске, не может ответить на вопрос, почему он ему дорог, чем этот город славен, он, как правило, уезжает из Хабаровска.

- Чем Хабаровск хорош для вас?

- В Хабаровске достаточно плотный неформальный слой общения. Но он воспринимается как само собой разумеющееся. То, что мы с вами вот так собрались, возможно далеко не в каждом городе. Хабаровск обладает достаточно комфортной средой. Я много езжу по России и вижу, что это далеко не самый плохой город. Беды есть, безусловно. Говорить о них надо. Но у нас круто. Вокруг Хабаровска замечательная природа, о которой тоже практически не говорится. У Хабаровска интересная история. То есть он обладает достаточным комплексом преимуществ, чтобы сказать: это хороший город.

- И на этом хорошем фоне: какие ожидания у населения Хабаровска?

- Начнем с того, что на сегодняшний момент у населения нет ожиданий. Потому что у населения очень низкий горизонт планирования – у любого, не только хабаровского или российского. Вы можете сказать, что будет через год?

- Выборы президента. Чемпионат мира по хоккею с мячом.

- Даже здесь нет стопроцентной гарантии! А говорить о личном планировании… Оптимально – месяц, два, до ближайшей зарплаты. Нет горизонта планирования - нет ожиданий. Но в ситуации, когда нет ожиданий, очень многое зависит от того, как их сформулируют СМИ. А потребность в этом ощущается фантастическая!

В ситуации неопределенности очень многое зависит от того, кто (или СМИ, или кто-то другой) артикулирует эти ожидания. Они могут быть какими угодно. Найдется достаточно харизматичный оппортунист, который выйдет на улицу и красиво скажет, - пойдут за ним. Найдется яркий пламенный коммунист – пойдут за коммунистом. И так далее… Это правда! В неопределенной ситуации идет соревнование вариантов будущего. Кто нарисует более притягательный вариант, за того и схватятся.

Второй момент: о специфике ожиданий, когда будущее подменяется прошлым. Некоторые рассуждают: у нас будет как в 90е годы, или как в позднее советское время, или как сто лет назад. Но нельзя в одну реку войти дважды. Не будет ничего этого. Будет все по-другому. А как? Смотри пункт первый.

И последний момент, тоже для меня очень интересный. Не только население, но и журналистика очень часто рассуждает о вопросах, которые были важны вчера.

- Хорошо. Сегодняшний вопрос: если бы весь Дальний Восток сделали территорией опережающего развития?

- Такой эпизод уже был в истории региона. Тогда эта территория называлась Приамурское генерал-губернаторство. Были сделаны очень простые вещи. Давали право занять сто десятин земли на семью. На 20 лет освободили от рекрутской повинности все население Приамурского генерал-губернаторства. На 10 лет всех освободили от налогов.

- Такое я видел в переселенческих билетах, которые были у моих родителей, которые после войны переехали на Сахалин, – освобождение на 10 лет от всех налогов. Это была первая половина 50-х годов. И еще: давали беспроцентный кредит.

- Значит, продолжалась политика. Но это не все. Если крестьянин тратил некую сумму в момент переселения, на месте он получал взамен лошадь, зерно на посев. Была такая программа. По Айгуньскому мирному договору России отошла огромная дальневосточная территория, которую надо было заселять. В общем, порядка десяти тысяч семей в этот период переселилось.

К чему вспомнил? Потом «вдруг» оказалось, что дальневосточный регион полностью снабжает себя сельскохозяйственной продукцией, да еще и экспортирует хлеб в Китай, Корею, Японию. Этот регион производил вино - водочной продукции на какую-то – не помню – сумасшедшую сумму. А еще лес, рыба. Это был конец 19 века. На нашем винограде вино делали и водку, причем элитную, которая была востребована во всем регионе. Добывали золото, развивалась промышленность. Это богатейший регион. Мой коллега рассказывал про письмо первого советского руководителя Гамарника в Москву, в котором он писал, что «народишко в регионе дрянной, опереться не на кого, бедняков совсем нет».

- Леонид Ефимович, вы уходите от вопроса о территории опережающего развития.

- Продолжаю. В советское время Дальний Восток – это молчащая территория. Если смотреть старые местные газеты, они стилистически воспроизводят передовицу «Правды». Местный колорит отсутствует полностью. По статистике, на гигантской территории живет всего шесть миллионов населения. Соответственная логика: давайте что-нибудь построим, и это будет круто. С этой точки зрения ТОСЭР – это отличная идея. Если, конечно, не учитывать, что здесь живут люди, которые умудрились выжить в трудных условиях, создать свою благоприятную жизнь. Проблема в том, что они – молчащие люди. О том, что важно для дальневосточников, – не говорят.

Сейчас, чтобы ТОСЭР начали работать, надо изучить региональную экономику помимо ТОСЭР. И знать ее не на уровне статистики, а на уровне «проползти брюхом по территории». В России это делается только в одном субъекте – в Тюменской области. Там создана группа, которая ездит по районам, деревням, городам, изучает и создает некий реестр. На этой основе можно строить реальные планы. Все остальные регионы пользуются статистикой. А по статистике регион у нас полупустой, и ТОСЭР – это один из инструментов, не самый идеальный, но который что-то сделает.

- А дальневосточный гектар?

Гектар тоже нужен, но продвигать нужно не только его.

- Тогда что еще?

- Например, дальневосточную рыбу. Кстати, нераспиаренная вещь. Для москвичей рыба – это волжская рыба, а не наша. Дальневосточная икра – да, но не вся. Совершенно не разрекламирована дальневосточная природа. Кедр с орехами – это, извините, сибирский проект. Не пропагандируется то, что мы, будучи столь же богатыми, как Сибирь, живем в более мягком климате.

Чтобы это пиарить, нужны специалисты, которые постоянно живут здесь и понимают, на чем делать акцент. А когда берется пусть даже профессионал, который живет в «прекрасном далёко», возникает несостыковка уровней жизни, картин мира. Но на самом деле нет большой проблемы, чтобы согласовать интересы шести миллионов дальневосточников и 140 миллионов остальных россиян. Для этого просто надо эти интересы знать.

- Вы могли бы обозначить интересы этих шести миллионов?

- На Дальнем Востоке должно быть доступное транспортное сообщение. Поехать на Сахалин за 30 тысяч рублей – это неправильно. Нужны рациональные тарифы. Если считается, что основные налоги государству дают Тюмень, Ямал и прочие, а дальневосточники дают сущий мизер, - освободите нас от налогов. Еще момент: местные люди лучше знают, как делать здесь бизнес. Значит, отдайте его местным людям. Еще: когда российский кредит под 18 процентов, а китайский кредит 5-6 процентов, говорить о конкуренции дальневосточной продукции не приходится.

Дальше: в регионе безумное количество контролеров и проверяющих. Это имело смысл, когда регион на сто процентов содержался на государственные деньги. Сегодня под любые проекты губернатору или мэру говорят: ищите инвестора. Если это не государевы деньги, уберите контролеров.

Сделайте это, и за десять лет регион поднимется. Я перечислил то, что мне кажется разумным. Не факт, что это покажется разумным всем. Не уверен, что это специфично только для Дальнего Востока. Но для него это очень важно.

- Любопытно ваше замечание насчет налогов. Можно детали?

- Есть мелкий бизнес и самозанятое население. Они (так считается) социально не ответственные, уклоняются от налогов, платят серую зарплату и т.д. Ставится задача – поймать их, заставить платить налоги. Но уйдет на это денег больше, чем вы с них получите.

Есть другой вариант: просто понять, что каждый мелкий предприниматель или самозанятый человек, который не платит налоги, он вообще-то слезает с шеи бюджета. Это человек, который не ходит с протянутой рукой, а худо-бедно зарабатывает на кусок хлеба сам. И это их главная роль. У нас по-прежнему много нефти, газа, никеля, меди, железа и т.д. - на исполнение государственных функций хватит.

С другой стороны: если завтра начнутся сокращения рабочих мест, то какая сфера сможет поглотить любое количество населения? Это сельское хозяйство и сфера услуг. Значит, эти сферы должны быть максимально дерегулированы.

- В одном из интервью вы говорили о моральной экономике. Что имели в виду? Это сюда не относится?

- Не совсем. Считается, что человек всегда поступает рационально. Его задача – максимизировать прибыль, получить больше денег. В 30-е годы были описаны общества в экзотических местах в Африке, которые обеспечивали свое выживание за счет нерационального поведения - взаимопомощи, полного игнорирования формальных правил, включая законы и т.д. Чуть позже американский социолог описал одно из тибетских племен, которому китайцы предлагали построить дома, дать работу. А они отказывались: не хотим ваших благ. Это морально. Это когда моральный императив привычно комфортного существования оказывается значимее чего-то нового.

- Вы хотите сказать, что все новое противно человеческой сущности?

- Вообще, в норме любой человек ненавидит инновации. И это нормально. Потому что есть некая комфортная сфера жизни, и любая инновация вышвыривает человека из этой комфортной зоны. Инновации в истории человечества всегда принимались только под очень сильным идеологическим давлением. Идея, что ученые создают инновации, - это миф. Их создают разные люди. Ученые создают тот фон, который способствует принятию инноваций. Но стоит понимать, что единственная сфера, где хорошо работает инновационная экономика, – это сфера вооружения, где она оправдана на сто процентов.

Попытка заставить людей поступать инновационно, выработать принципы инновационного поведения, я считаю, в 90 процентах случаев приводит к краху. Есть книжка Джеймса Скотта «Благими намерениями государства» - она о том, как проваливались все проекты государственного улучшения человеческой жизни.

В чем тут разница? Государство – это инженерный проект, а общество – биологический. То есть государство конструирует, а общество – выращивает. И государство очень хочет сконструировать общество. А оно не конструируется. Оно, как дерево, медленно растет по своим законам. И между государством и обществом всегда есть какая-то смазка. Если ее нет – получается больно. По большому счету этой прослойкой являются СМИ.

- И в чем роль этой «смазки»?

- Если государство можно переконструировать, то общество можно соблазнить. Самый яркий пример соблазнения общества – это идеология Просвещения, которую придумали совершенно конкретные люди, отменные пропагандисты – Дидро, Вольтер, отчасти Руссо… Они создали образ настолько реальный, настолько красивый, что им поверили. И до Второй мировой войны народ размахивал идеалами Просвещения.

Другой не менее яркий пример, хотя и менее успешный – это общество иезуитов. Собралось одиннадцать повернутых на религии мужиков и придумали, как справиться с ересью. Мы создадим такое мощное образование, что все захотят пойти в наши колледжи. Мы будем давать лучшее образование, но попутно дадим определенные мысли. Люди станут лучшими врачами, богословами, юристами, а параллельно – иезуитами. И второе: мы построим храмы. Сейчас самые красивые храмы в Западной Европе – это иезуитские храмы, чтобы человек видел не столько муки адовы, сколько царствие небесное. Это были случаи массового соблазнения, и оно удалось.

- Наш социализм был таким же соблазнением?

- В большей степени – да. Хотя надо иметь в виду, что Россия – особая страна, здесь властвует не Карл Маркс, здесь властвует писатель Николай Лесков, которого Лев Толстой окрестил «самым русским».

- Чем же особенна Россия? Свободой?

- Волей. В этом есть принципиальная разница. Ключевая категория европейской культуры – это свобода. В России - по причине того, что мы живем на гигантских просторах, в не очень населенном и холодном мире - есть другое понятие: воля. Свобода – это социальная характеристика, она обретается только в обществе. А воля – это внутреннее состояние, это состояние гармонии человека и окружающей его среды.

Вторая российская особенность. Если ключевой момент европейской хозяйственной жизни – конкуренция, то ключевой момент традиционной и успешной русской хозяйственной жизни - это солидарность. Это община. По большому счету еще никто (может быть, за исключением самых первых идеологов 20-х годов прошлого века) даже теоретически не пробовал построить общество солидарности, а не общество конкуренции. Были в начале 20 века общины коммунаров, но потом их быстро свернули.

- А еврейские сельскохозяйственные коммуны - кибуцы?

- Первые кибуцы были у нас в Амурзете.

- В Амурзете? Да что вы говорите?

- На самом деле еврейский проект с ЕАО – это очень интересное явление. Человек, естественно, из наших кинул клич: земля без народа – народу без земли! И народ повалил, наплевав на то, что не было условий, не было ничего. Причем повалил в ЕАО с разных концов мира! В Амурзете общину составляли переселенцы из 16 стран! Амурзет и расшифровывается как Амурское земельное еврейское товарищество. Там были первые кибуцы. Там были зачатки новой литературы на национальном языке. Была попытка создания еврейского вуза. Туда был направлен гигантский кредит от мирового еврейства. Правда, когда евреи поехали за кредитом, их расстреляли.

- Все это интересно, но чем сейчас соблазнить хабаровчан, дальневосточников?

- Опять же - волей. Историческими корнями, потому что не может быть родины без деревьев и корней, а у человека должна быть родина. Отсутствие исторической укорененности в регионе по большому счету делает всех, даже родившихся здесь, людьми без родины. Их рождение здесь - как случайный момент их биографии. А укорененность должна быть. Причем она должна строиться не проведением конференций на эту тему, потому что это будет просто мероприятие для высоколобых ребят, которых мало, которые потусуются и завтра свалят, рассказывая в Копенгагене, какие они крутые дальневосточники.

- В этом плане: выскажите свой взгляд на военно-патриотические и другие подобные организации.

- Сложный вопрос. Вообще-то любовь к родине – это святое чувство. Я не могу понять, почему любить родину надо только под барабан с флагами? Патриотизм – это мое интимное чувство. В целом я хорошо отношусь к центрам патриотического воспитания. Надо уметь любить родину. Только вот обязательно ли любить ее в военном режиме?

- В следующем году грядут выборы. Как они пройдут, за что будем голосовать? Ваш взгляд.

- Выборы пройдут, я думаю, нормально. Сейчас функция выборов – показать, насколько популярен и эффективен губернатор. У любого из нас есть интересы. Все мы – получатели социальных благ. В зависимости от отношения к этим благам мы и будем голосовать. Или не будем. Поэтому нет вопросов – за что или за кого отдать свой голос. С президентскими выборами тоже понятно. У нашего президента есть реальная, не прописанная в Конституции функция – символ нации, олицетворение России. И мы будем голосовать за то общее, что есть в российской нации, за символ нации. Или…

- Есть хорошие теории, есть правильные мысли, а их внедрение…

- Кто же вас так обманул? У нас, к сожалению, нет фундаментальной теории, которая бы объясняла многие актуальные вещи. Есть попытка фундаментальной теории, называется «Теория административного рынка», но она изложена так тяжело. Моя последняя книжка – это попытка перевести эту теорию Симона Кордонского на русский язык. Идеологически у нас нет нормального понимания того общества, в котором мы живем. То, что я говорю, - это предположение, приближение типа «кажется, эту сферу я понял». Целостной картинки нет ни у кого! К сожалению, так.

Проблемность ситуации в том, что мы живем в фантастически обособленном конфликтном обществе, где существуют очень разные, взаимоисключающие группы интересов. То, что устроит одну группу, точно не устроит другую. Есть группы интересов, которые будут блокировать любую инициативу, – это очень сильные группы. И говорить, что нам какого-то одного звена не хватает, я бы не стал. К несчастью, это даже не российская, а мировая тенденция.

- Непростой был разговор у нас с вами, Леонид Ефимович. И ответа на поставленный в заголовке вопрос, надо полагать, не предвидится.

- У историков считалось неприличным изучать процесс с расстояния меньше, чем за пятьдесят лет. С этого расстояния мы уже понимаем, что получилось. А человеку всегда очень хочется, чтобы что-то произошло при его жизни, хочется застать изменения. Понимаете: история и наша жизнь не всегда соотносятся по времени. Взять те же ТОСЭРы. Я говорю: сегодня пока еще ничего не получилось. А может, мой сын скажет: это было спасение, это то, что нас всех вытянуло. Поживем, посмотрим…