"Проект Антониони": рассказ о вечном новыми средствами

Превращение театрального спектакля в кино – вещь обычная. Обратный процесс встречается куда реже и носит, по большей части, чисто коммерческий характер. Театры - что на Бродвее, что в лондонском Уэст-Энде - полны сценических версий старинных хитов-мюзиклов типа "Бриолин", "Грязные танцы" или "Лак для волос".

Вся эта театральная продукция (вне зависимости от качества кинооригинала) сколько-нибудь заметными художественными достоинствами не отличается, а главное, к этому даже и не стремится.

Тем более интересны редкие попытки серьезного театра придать полноценное качественное сценическое воплощение серьезному кино.

Театр Toneelgroep в Лондоне не впервые. Два года назад в рамках того же театрального фестиваля BITE в культурном центре Barbican он показал "Римские трагедии" - все римские трагедии Шекспира были сплетены в единое, грандиозное шестичасовое представление.

Новая работа - попытка перенести в театр знаменитую трилогию Микеланджело Антониони - "Приключение" (1960), "Ночь" (1961) и "Затмение" (1962).

Отчужденность

Сидя в зале и пытаясь разобраться в хитросплетениях скачущего между героями трех фильмов сюжета спектакля, я думал: кто из зрителей оказывается в более выигрышном положении – те, кто хорошо помнит фильмы Антониони, или же те, кто воспринимает происходящее в зале "с чистого листа"?

Автор фото, Jan Versweyveld

Лица актеров спектакля подаются крупным планом на огромный экран

Мы быстро, просто и понятно объясняем, что случилось, почему это важно и что будет дальше.

Конец истории Подкаст

Я сам чувствовал себя где-то посередине. Все три фильма я видел, но видел очень давно, лет 30 назад, только-только начиная приобщаться к недоступному в советском кинопрокате западному авторскому кино, которое на рубеже 1970-80-х стало проникать к нам в Ленинград через кинотеатр "Кинематограф".

Ощущение у меня от них осталось довольно смутное - изысканный черно-белый стиль, пугающая пустота будь то природы или города, молодая загадочная Моника Витти и чувство непреходящей тоски, одиночества и отчужденности.

Вот вспомнил: отчужденность – именно этим словом критика чаще всего оперировала, передавая дух раннего кино Антониони.

Поначалу происходящее на сцене ничего кроме раздражения у меня не вызывало. Мало связанные друг с другом диалоги людей, находящихся в очевидно сложных, но зрителю совершенно непонятных отношениях друг с другом, произносятся на голландском языке (перевод на английский субтитрами) в лишенном каких бы то ни было декораций сценическом пространстве.

Перед ними – прямо на сцене – несколько очень подвижных и постоянно меняющих местоположение телекамер. Они снимают актеров и подают их лица крупным планом на огромный висящий над сценой экран.

Новый театр или спекуляция на классике?

На экране – предзаписанный фон. То городская улица, то офисный коридор, то больничная палата, а то и плещущее море (в последнем случае актеры лежат в купальных костюмах на сцене, изображая отдых на яхте).

У актеров – укрепленные у рта и почти незаметные микрофоны, что позволяет им говорить совершенно естественно, не форсируя голос и не пытаясь донести слова до последнего ряда зрительного зала.

Постепенно стали вырисоваться сюжетные линии. Каждая из них - попытка вырваться на новый виток чувств из застарелой эмоциональной анемии.

Постепенно я стал погружаться в этот невероятный калейдоскоп сменяющих друга или происходящих параллельно на сцене и на экране кусков действия. А потом я перестал следить за ними, потому что понял - в конце концов, сюжетные стыковки не важны. Важно настроение, эмоциональный настрой – именно тот, который, как я вдруг явственно вспомнил, и был главным в фильмах Антониони.

Кино и театр слились воедино, причем кино здесь – вовсе не кино Антониони. Режиссер Иво ван Хове придумал свой, совершенно иной кино- и театральный язык, язык полифонического театра, для которого кинокамеры – средство нового синтетического искусства XXI века. А содержание его старо как мир: любовь, предательство, измена, одиночество, смерть.

А все второе действие – прием на вилле некоего магната – сопровождает живое джаз-комбо, великолепно передающее кул-настроение начала 60-х: Чет Бейкер, Майлс Дэвис, Джон Колтрейн.

И все же, выйдя из театра, я все равно оставался в некотором замешательстве. Что же это было? Новый театр, или спекуляция на великом имени?

Перед тем, как писать эти заметки, я просмотрел рецензии на спектакль британской прессы. Вот две характерные цитаты:

"Давящая красота оригинальных фильмов, с их неизбывной тоской и критикой унылого материализма послевоенной поры заменена серией разрозненных и удручающе банальных встреч – будто итальянский кинематограф вверен в руки студента-двоечника театрального института, который теперь раздумывает, не податься ли ему на кинофакультет. Держитесь от этого спектакля подальше", - такой вердикт вынесла Daily Telegraph.

Совсем иная оценка у Metro: "Брызжущая через край техническая изобретательность и в то же время интимность, от которой захватывает дух. Фрагментарный портрет томительной изоляции, наспех замазанной обещанием любви. Безукоризненное исполнение и незабываемое впечатление. Не пропустите".