Л.Н. Толстой. СПЕЛЫЕ КОЛОСЬЯ. Отдел третий: ФОРМА И СУТЬ. Ч. 3.

В се дела, которые совершает человек, можно разделить на три разряда дел.

Одни такие, которые мы делаем, не спрашивая себя о них, хороши ли они или дурны, делаем их, не замечая их.

Другие, такие дела, которые мы, как говорит Павел, считаем дурными, но всё-таки делаем; такие дела, которые мы желаем делать, но не всегда делаем, или не желаем делать и всё-таки иногда делаем.

Третьи такие, которые мы желаем делать и всегда делаем, или не желаем делать и никогда не делаем.

Первый разряд дел – это те, которые ещё не подпали под суд нашей совести, но из которых, по мере движения нашей жизни, всё больше и больше дел подпадает под суд и переходит во второй разряд.

Третий разряд дел, -- это те, которые прошли суд нашей совести и, разделившись на добрые и злые, желательные и нежелательные, стали достоянием нашей нравственной природы, -- это наш рост жизни, наше единственное богатство, приобретаемое жизнью. Это то, что я прежде мог подраться, напиться, блудить и т.д., теперь же не то, что не хочу, но уже и не могу.

Так что первый разряд, -- это материал для переработки жизни. Третий разряд – это изготовленное жизнью, лежащее уже в кладовой. Второй разряд – это то, что теперь на верстаке, то, что работается.

И как удивительно счастливо, радостно положение людей! Хочешь не хочешь, в жизни переработывается этот третий разряд: мужает человек, мудреет умом и опытом; стареется, слабеют страсти и – дело жизни совершается.

Если же в это дело положить весь смысл, всю цель жизни, то получится постоянная радость, постоянный успех.

Так вот, понимать это и сознавать, какие дела принадлежат к какому разряду и всё внимание напрягать на второй разряд – это всегда поможет.

XIX .

Гнев.

П ринято считать, что негодование против несправедливости, гнев, вызванный злом, есть чувство не только благородное и похвальное, но даже полезное и нужное, как стимул для борьбы со злом. Но это большая ошибка.

Гнев вовсе не нужен.

Практически в этом может убедиться каждый из того, что гнев тотчас пропадает, лишь только человек берётся поправлять результаты зла.

Когда человек бывает свидетелем какой-нибудь несправедливости или жестокости, например, драки, в которой слабые избиты сильными, то в душе своей он испытывает чувства гнева против обидчиков. Но стоит ему только взяться за исправление последствий зла, стоит ему только задаться целью уменьшения страданий жертв драки, стоит ему только начать ухаживание за избитыми, перевязывать раны увечных, -- и тотчас же чувство гнева уляжется и заменится чувством внутреннего удовлетворения и радости, всегда сопутствующим всякому служению ближнему. Так бывает всегда.

Гневное возбуждение против зла есть признак того, что человек ещё не противодействует злу делом, не исправляет ещё результатов зла, хотя при этом легко может быть, что он и борется против зла самым энергическим образом.

XX .

Деление.

В следствие непонимания духа Христианства, обыкновенно делят людей на Христиан и не Христиан.

Самое грубое деление состоит в том, что только крещённого считают Христианином.

Другое же деление, хотя и не столь грубое, состоит в том, что живущего на основании учения Христа чистой, семейной жизнью, не убийцу и т.п., называют Христианином в противоположность живущему иначе.

Оба эти деления одинаково неверны.

В Христианстве нет черты, отделяющей Христианина от нехристианина. Есть свет, идеал, Христос и есть мрак, животное. Есть движение во имя Христа, к Христу, по пути, указанном его учением.

И все мы, где-нибудь, да идём на этом пути.

XXI .

Смешение представлений.

М ы часто обманываемся тем, что, встречаясь с революционерами, думаем, что мы стоим близко – рядом.

и многое другое. Кажется, всё одно и то же.

Но разница есть, большая, и даже нет более далёких от нас людей.

Для Христианина нет государства -- для них нужно уничтожить государство.

Для Христианина нет собственности, а они сокрушить хотят собственность.

Для Христианина все равны, а они хотят уничтожить неравенство.

Это -- как два конца несомкнутого кольца. Концы рядом, но более отдалены друг от друга, чем все остальные части кольца.

Надо обойти всё кольцо для того, чтобы соединить то, что на концах.

XXII .

Пост и воздержание.

С мнением вашим о том, что многим людям нужно было уединение и пост для укрепления и испытания себя, я совершенно согласен, но думаю (вероятно, и вы тоже), что это не может быть правилом: одним нужны уединение и пост прежде, чем другие испытания, другим нет.

При одинаково искреннем стремлении к добру и истине, пути по которым идут к ним, люди могут быть совершенно различны.

Мне кажется, что одна из главных причин несогласия людей, это та, что каждый, идя по своему, известному пути к истине, и видя другого, идущего по другому пути к той же цели (а путей столько же, сколько радиусов), склонен настаивать на том, что истинный путь только тот, по которому он идёт.

Вообще же статья о постниках мне была интересна, потому что, в последнее время пришлось много читать и думать об обжорстве, и я думаю, что один из главных грехов, самый распространённый и едва ли не коренной, на котором вырастает куча других, есть обжорство гортани и чревобешенство: желание долго и как можно более приятно поесть и выпить.

В статье о постах много суеверного, преувеличенного и лишний мотив постничества, состоящий в казнении своего тела, надежда же через постничество усилить духовную свою силу – мне кажется неверна. Но сущность дела то, что человек ест теперь, большей частью, во много раз больше, чем это нужно для наилучшего проявления его сил (под силами я разумею наивыгоднейшее отношение, для человеческой деятельности, духовных и физических его сил) и что поэтому всем полезно постничество, сознательное уничтожение чревоугодия, т.е. приучение себя к наименьшему количеству пищи, при которой достигается наивыгоднейшее соотношение.

Наивыгоднейшее же соотношение достигается, я думаю, при потреблении гораздо меньшего количества пищи, чем вообще это считается нужным.

Вы говорите, что победить пищевую похоть вам было легче всего, для меня же напротив. И я думаю, что пищевая похоть связана тесно с половою и служит основою её.

Вы, может быть, скажете: “что считать наивыгоднейшим отношением духовных и телесных сил? И что это понятие относительное”. Я не возьмусь теперь определить абсолютно, какое это должно быть отношение, но для себя знаю его и думаю, что каждый знает. Я знаю в себе то состояние, которое ближе всех подходит к тому, в котором я всегда желал бы быть: большая яс ность мысли, способность переноситься в состояние другого, -- понять его, и лёгкость физическая, подвижность, отсутствие сознания своего тела.

И вот известная мера пищи удаляет или приближает меня к этому состоянию. Если я перепощу, мой желудок чувствуется мною, -- нет ясных мыслей, нет и сочувствия, хотя и есть подвиж-ность. Если я переем, то теряется всё: и ясность мыс-

ли, и сочувствие, и даже подвижность. И потому я всегда найду ту степень, которая нужна, и она всегда будет ниже обычно принимаемой большинством пищи.

Если вам покажется, что я напрасно толкую о таких предметах, то простите, я считаю этот предмет, из практических приложений к жизни, несомненно самым важным.

Ваше миросозерцание я более или менее понимаю, но говорю более или менее потому, что вполне выразить свой взгляд на жизнь невозможно. Мы понимаем миросозерцание друг друга не вследствие того, что мы его выразим в общей связи, а больше вследствие разных случайных выражений согласного сочувствия по разным вопросам.

Единение.

Я уже много раз высказывал мысль о том, что единение между людьми можно найти только в единении с истиной, с Богом; попытки же искания единения с людьми, с известными, избранными людьми или показывает то, что люди не умеют, не хотят, или устали искать единения с Богом, или не верят в то, что еди нение с Богом даст единение с людьми; или ослабляет стремление к единению с Богом и потому нежелательно .

Кроме того, как я могу знать, с кем именно мне предстоит теснейшее единение?

По каким признакам я узнаю, что мне предстоит единение с Иваном, а не с Петром, ни с монахом Антонием ни с черниговским губернатором или с крапивенским конокрадом?

Самая мысль проекта такого внешнего единения, как то, которое вы предлагаете, есть в сущности проект разъединения: мы должны признать, что на пространстве между Харьковом и Тулою, есть только два, три челове­ка, которые могут нас понять, а ведь это грех, да и неправда, да и не нужно.

Соединяет нас, и может соединить ещё больше, большее приближение наше к совершенству Отца, которое указано нам искать, и я уверен, что вы, так же как и я, как и все люди, испытывали те переходы настроений любви, которой близки все мы, и едине-ние совершилось легко и радостно изнутри. А такое внешнее единение, какое вы предлагаете, по всем вероятиям, только разъ­единит тех, которые этим способом затеют еди­ниться. Единение может быть только тогда, когда мы всё, что разъединяет, что может подать повод к искушению, всё отбросим, как, защищая крепость, сжигают предместья, и оставим только то, что вечно, всеобще всем, и прежде всего нам самим нужно, а что это, — все мы знаем.

И чем искреннее мы будем жить для исполнения этого, тем вечнее мы будем в единении не только с известным десятком людей, но со всеми людьми мipa.

Если мы не поддерживаем друг друга, ни материаль но, ни духовно, если мы блуждаем, если уходим друг от друга, и, главное, нет у нас единой общей цели, то нам не поправить этого искусственным соединением и словами, сказанными друг другу. Единение возможно только в истине, а чтобы достигнуть истины, надо одно — искать её постоянно неперестающим духовным усилием: „толцыте и отверзется”, и другое: быть смиренным, откинуть гордость, самолюбие своего “я”, своего мнения, а, главное, откинуть всякие соображения, как например о том, что веруя так, я буду с правительством, или с народом, или со святыми отцами, или с церковью; что, веря так, я могу быть оправданным перед людьми и собою, или, — что так приятно верить. Надо всё это откинуть, и вперёд быть готовым к тому, что познание истины будет невыгодно мне, унизит меня.

Собраться же вместе не поможет познанию истины, cпaceниe одно -- в приближении к ней, и в этом одном -- средство к единению. Искусственное же единение может ослабить стремление к истине.

Потом кому да кому собраться для искания единения, и кому помогать материально и духовно?

Где та печать, по которой мы узнаем наших?

Не грех ли выделять себя и других от остальных, и не есть ли это единение с десятками разъединение с тысячами и миллионами?

И потом ещё, единение то, которое вы ищите, единениe в Боге, совершается на такой глубине, в которую часто и не проницает наш взгляд.

Я уверен, что, если спросить на смертном одре ста­рика, меня например, с кем у меня было истинное, самое верное единение, то едва ли я назову тех, которых я бы назвал теперь.

Единение с умершими часто больше, чем с живыми.

Будем делать то, что ведёт к единению -- прибли­жаться к Богу, а об единении не будем думать. Оно будет по мере нашего совершенства, нашей любви.

Вы говорите: „сообща легче".

Что легче? Пахать, косить, сваи бить,—да, легче, но приближаться к Богу можно только поодиночке.

Только через Бога, как через сердце, есть сообще- ниe всех частей тела, а прямое, не через Бога, общение, только кажущееся. Вы верно испытывали это, и я испы­тал и испытываю.

А что странным может показаться, это то, что с людьми, с которыми есть настоящее общение через Бо­га, и говорить нечего я незачем, и не хочется, а хочет­ся говорить и что-то указывать и определять только с теми, с кем ещё нет этого общения божеского; с этими стараешься установить такое общение помимо сердца, но этого нельзя и это праздное занятие.

Вы говорите, что вместе лучше, а мне кажется, что этого нельзя сказать, нельзя решить, <а> надо делать, что велит Бог: сведёт вместе—прекрасно, разбросить по разным углам—тоже хорошо; то же, что вы говорите: „о дальнейших шагах",— то эти дальнейшие шаги я вижу теперь уже не в том, чтобы отречься от себя (это для вас и для многих сделано уже в сознании), а в том, чтобы делать как раз обратное того, что вы хотите — выделиться, а сплотиться; делать обратное, найти наибольшее средство общения со всем большим миром всех людей, найти такое общение, при котором не делая уступок—общаться, любить и быть любимым.

Принципы.

П ринципы, разумея под этим словом то, что должно руководить всею жизнью, не виноваты ни в чём и без принципов жить дурно.

Ошибка в том, что в принципы часто возводится то, что не может быть принципом, вроде принципа креп­ко париться в бане и т. п. Принципом даже не мо­жет быть производство хлебной работы, как говорит Боидарев.

Принцип наш один общий, основной — любовь не словом только и языком, а любовь делом и истиною, т. е., с тратою, жертвою своей жизни для Бога и ближнего.

Из этого общего правила вытекают частные принци­пы — смирения, кротости, непротивления злу, последствием которых, по всем вероятиям, будет земельный, ремесленный или даже фабричный труд, тот труд, на который менее всего конкурентов и вознаграждение за который самое малое.

Из всех сред, где конкуренция велика, человек, не на словах, а на деле держащийся учения Христа, будет выжат и невольно очутится среди рабочих. Так что рабочее положение Христианина есть последствие при­ложения принципа, — а не припцип. Если люди возьмут за основной принцип, чтобы быть рабочими, а не исполнять того, что приводит к тому, то очевидно выйдет путаница.

Совершенно согласен с тем, что жить принципами одними пагубно, но не согласен в том, чтобы можно было жить без них, т.е., без умственной деятельности, определяющей жизнь.

Жить одной верой так же пагубно, как и жить одни­ми принципами. Одно настоль<ко> связано с другим, что оба они -- части одного целого: нравственного движения вперёд.

Сказать, что бесполезно или пагубно, составлять опре­деление жизни и пытаться сообразовать с ним действи­тельность, -- всё равно, что сказать, что бесполезно и пагуб­но заносить одну ногу вперёд, не перенося на неё тяжести всего тела. Как нельзя идти, не занося ноги, а прыгая на одной, так нельзя двигаться в жизни, не определяя умственно пути, — не составляя принципов и не сообра­жая с ними жизни.

И то и другое, то есть, и определённый вперёд принцип и неизбежное следствие—вера необходимы для движения. Трудно даже отделить одно от другого, сказать где одно начинается, а другое кончается точно также, как при ходьбе сказать, на какую ногу в данную секун­ду я опираюсь и которая нога движет меня.